Тошнит от творчества Сорокина

AnnaSM

А ты НОРМУ читал?

urchin

Непонятно

gabit

нет, а что это?

gabit

а ты почитай, почитай

tania27

Не понимаю-у меня ничего не грузится

AnnaSM

особенно с места где про нормальную жизнь начинается
нормальные роды,
нормальный вес, и т.д.

urchin

Аналогично

roberto

гы гы бля
прашу особо нервных покинуть зал
эта вроде не самая сильная вешчь.
ну тошнит тебя и чо? тазик принести?

AnnaSM

А отрывочек можно?
NO Inet

urchin

Запостил бы кто-н сюда что ли.

roberto

у девочки спроси
её как раз щас на какой-нть атрывочек выворачивает...

gabit

ссылка поправлена: неправильная была

gabit

Вытянутые полукруглые окна столовой, вечерние лучи на взбитом шелке портьер, слои сигарного дыма, обрывки случайных фраз, неряшливый звон восьми узких бокалов: в ожидании жаркого гости допивали вторую бутылку шампанского.
Настю подали на стол к семи часам. Её встретили с восторгом легкого опьянения.
Золотисто-коричневая она лежала на овальном блюде, держа себя за ноги с почерневшими ногтями. Бутоны белых роз окружали ее, дольки лимона покрывали грудь колени и плечи, на лбу, сосках и лобке невинно белели речные лилии.
- А это моя дочь! - встал с бокалом Саблин. - Рекомендую, господа!
Все зааплодировали.
Кроме четы Саблиных, отца Андрея и Льва Ильича за красиво убранным столом сидели супруги Румянцевы и Димитрий Андреевич Мамут с дочерью Ариной - подругой Насти. Повар Савелий в белом халате и колпаке стоял наготове с широким ножом и двузубой вилкой.
- Excellent! - Румянцева жадно разглядывала жаркое в короткий лорнет. - Как она чудно была сложена! Даже эта двусмысленная поза не портит Настеньку.
- Нет, не могу привыкнуть, - Саблина прижала ладони к своим вискам, закрыла глаза. - Это выше моих сил.
- Сашенька, дорогая, не разрушай нашего праздника, - Саблин сделал знак Павлушке, тот засуетился с бутылками. - Мы не каждый день едим своих дочерей, следовательно, нам всем трудно сегодня. Но и радостно. Так что, давайте радоваться!
- Давайте! - подхватила Румянцева. - Я семь часов тряслась в вагоне не для того чтобы грустить!
- Александра Владимировна просто устала, - потушил сигару отец Андрей.
- Я прекрасно понимаю материнское чуство, - заворочался толстый, лысый, похожий на майского жука Мамут.
- Голубушка, Александра Владимировна, не думайте о плохом, умоляю вас! - прижал руки к груди пучеглазый крупнолицый Румянцев. - В такой день грешно печалиться!
- Сашенька, думайте о хорошем! - улыбнулась Румянцева.
- Мы все вас умоляем! - подмигнул Лев Ильич.
- Мы все вам приказываем! - проговорила огненноволосая, усыпанная веснушками Ариша.
Все засмеялись. Павлушка с понурым, опухшим от слез лицом наполнял бокалы.
Саблина облегченно засмеялась, вздохнула, качнула головой:
- Je ne sais ce qui me prit…
- Это пройдет, радость моя, - Саблин поцеловал ее руку, поднял бокал. - Господа, я ненавижу говорить тосты. А посему - я пью за преодоление пределов! Я рад, если вы присоединитесь!
- Avec plaisir! - воскликнула Румянцева.
- Присоединяемся! - поднял бокал Румянцев.
- Совершенно! - тряхнул брылами Мамут.
Бокалы сошлись, зазвенели.
- Нет, нет, нет… - затрясла головой Саблина. - Сережа…мне плохо…нет, нет, нет….
- Ну, Сашенька, ну, голубушка наша… - надула губы Румянцева, но Саблин властно поднял руку:
- Silence!
Все стихли. Он поставил недопитый бокал на стол, внимательно посмотрел на жену:
- Что - плохо?
- Нет, нет, нет, нет…- быстро трясла она головой.
- Что - нет?
- Мне плохо, Сережа…
- Что - плохо?
- Плохо…плохо, плохо, плохо…
Саблин резко и сильно ударил ее по щеке:
- Что тебе плохо?
Она закрыла лицо руками.
- Что тебе плохо, гадина?
Тишина повисла в столовой. Павлушка горбато замер с бутылкой в руке. Савелий стоял с обреченно-непонимающим лицом..
- Посмотри на нас!
Саблина окаменела. Саблин наклонился к ней и произнес, словно вырезая каждое слово толстым ножом:
- Посмотри. На нас. Свинья.
Она отняла руки от лица и обвела собравшихся как бы усохшими глазами.
- Что ты видишь?
- Лю…дей.
- Еще что видишь?
- На…стю.
- И почему тебе плохо?
Саблина молчала, вперясь в Настино колено.
- Не стоит так откровенно не любить нас, Александра Владимировна, - тяжело проговорил Мамут.
- Хотя бы учитесь скрывать свою ненависть, Сашенька, - нервно усмехнулась Румянцева.
- Поздновато, - глядела из подлобья Арина. - В сорок-то лет.
- Ненависть разрушительна для души, - хрустнул пальцами отец Андрей. - Ненавидящий страдает сильнее ненавидимых.
- Как это все глупо…- грустно покачал головой Румянцев.
- Зло не глупо. Зло - пошло, - вздохнул Лев Ильич.
Саблина вздрогнула:
- Да нет…господа…я не…
- Что - нет? - сурово смотрел Саблин.
- Я…
- Савелий! Отдай ей нож и двузубец!
Повар осторожно приблизился к Саблиной, протянул приборы ручками вперед:
- Пожалуйте.
Саблина взяла и посмотрела на них, словно видела впервые.
- Ты будешь обслуживать нас, - опустился на свое место Саблин. - Будешь вырезать куски на заказ. Ступай, Савелий.
Повар вышел.
- Давайте есть, господа, пока Настя не остыла! - Саблин заложил себе угол салфетки за ворот. - На правах отца новоиспеченной я заказываю первый кусок: левую грудь! Павлушка! Неси бордо!
Саблина встала, подошла к блюду, воткнула вилку в левую грудь Насти и стала отрезать. Все прислушались. Под коричневой хрустящей корочкой сверкнуло серовато-белое мясо с желтоватой полоской жира, потек сок. Саблина положили грудь на тарелку, подала мужу.
- Прошу, господа! Не теряйте времени!
Первой опомнилась Румянцева:
- Сашенька, срежьте мне эдак вот вскользь с ребер, самую капельку!
- А мне окорок! - хлебнул вина Мамут.
- Плечо и предплечье, Александра Владимировна, - Румянцев потер пальцами, словно считая невидимые деньги. - Только, знаете, без руки, вот …самое предплечье, самое вот это…
- Руку можно мне, - скромно кашлянул Лев Ильич.

gabit

дальше - хуже

gabit

- А Александра Владимировна вообще не едят-с, - доложила Арина.
- Неужели невкусно? - развел масляные руки Румянцев.
- Нет, нет. Очень вкусно, - вздохнула Саблина. - Просто я … устала, право.
- Вы мало пьете, - заключил Мамут. - Поэтому и кусок в горло не лезет.
- Выпей как положено, Сашенька, - Саблин поднес полный бокал к ее устало-красивым губам.
- Выпейте, выпейте с нами, - возбужденно моргал Румянцев.
- Не манкируйте, Сашенька! - улыбалась порозовевшая Румянцева.
Саблин взял жену левой рукой за шею и медленно, но решительно влил вино ей в рот.
- Ой…Сережа… - выдохнула она.
Все зааплодировали.
- И теперь - капитальнейшей закуски! - командовал Мамут.
- Чего-нибудь оковалочного, с жирком, Александра Владимировна, - подмигивал Лев Ильич.
- Я знаю что надо! - Саблин вскочил, схватил нож и с размаху вонзил в живот Насте. - Потрошенций! Это самая-пресамая закуска!
Откромсав ножом ком кишок он подцепил его вилкой и кинул на тарелку жены:
- В потрохе - самая супер-флю, самая витальность! Съешь, радость моя! У тебя сразу все пройдет!
- Правильно! Очень правильно! - тряс вилкой Мамут. - Я куропаток только с потрохами ем.
- Я не знаю…может лучше белого мяса? - Саблина смотрела на серовато белые кишки, сочащиеся зеленовато-коричневым соком.
- Съешь немедленно, умоляю! - взял ее за затылок Саблин. - Будешь потом благодарить всех нас!
- Скушайте, Сашенька!
- Александра Владимировна, ешьте непременно! Это приказ свыше!
- Нельзя отлынивать от еды!
Саблин насадил на вилку кусок кишок, поднес ко рту жены.
- Только не надо меня кормить, Сереженька, - усмехнулась она, беря у него вилку и пробуя.
- Ну, как тебе? - смотрел в упор Саблин.
- Вкусно, - жевала она.

urchin

Это не тот Сорокин на которого Идущи вместе подаля в суд.

AnnaSM

Это другой

satyana

Блин, я щас тут чуть Мажителью не стошнило...
Гадость...

tania27

Не-ну вы извращенцы это читать-я даже дочитывать не стала

roberto

просили же нервных покинуть зал
ну ёмоё как дети малые, как будто не понимают о чем речь идет, а фсё равно читают и говорят "фи, какая гадость..."

Chuk

Если это тот, который написал "Голубое сало", то это он.

AnnaSM

Что-то покушать захотелось!

tema49

не тошнит
но дерьмо
стёб на такую тему неуместен
а действителньо страшно товарищ описать не сумел

Dachurka

Мне сразу Yer sub вспомнилась с ее: "Лучшая еда для человека - человечина."
А о чем там речь, глобально?

stm7543347

Да ничё.
В "Осени патриарха" сцена каннибализма как бы с серьёзностью введена.
ИМХО, тошнить должно от рассказов про вивисекцию во времена Декарта. Потому что это правда. А не постмодернизм, или как там эта херня называется...

satyana

Ну я-то стойкий перец!
Я ж говорю - "чуть"
Но не стошнило же.

phoenixw

По-моему замечательно.
)
такой стеб

phoenixw

страшно - не было целью, если ты не понял

tema49

я же сказал что стёб на эту тему не уместен
просто мерзко

phoenixw

Это вопрос восприятия.
Генри Миллера что-нибудь читал?

roberto

маза у Мисимы есть книга, в которой описывается обряд харакири или чо-та в этом роде. в мельчайших подробностях.
филологи и критики просто в ахуе. это произведение стоит идним из первых в его творчестве. и чо-та никаго не тошнит.

roberto

маза давай сюда весь lib.ru запостим шоб веселее было

11qq11qq11qq

- Если мы…если мы всё, всё уже знаем…если готовы на всё… знаем, что любим друг друга…и… что нет другого пути…что… наши звезды сияют друг другу, - бормотала она, глядя на лепной венец потолка, - если мы встретились…пусть ужасно и нелепо, пусть даже глупо…как и всё, что случается вдруг…то давай хотя бы дорожить этой тонкой нитью…этим слабым лучом…давай беречь всё это хрупкое и дорогое…давай постараемся…ааа!
Мускулистый, длинный и неровный член Льва Ильича вошел в неё.
Павлушка неловко открыл шампанское. Пена хлынула из бутылки на поднос.
- Дай сюда, пентюх! - забрал бутылку Саблин. - А сам пшел вон!
Лакей согнулся, словно получив невидимый удар в живот, и вышел.
- Почему русские так не любят прислуживать? - спросил Мамут.
- Гордыня, - ответил отец Андрей.
- Хамство простое наше великорусское, - вздохнул Румянцев.
- Мы сами виноваты, - Румянцева нежно гладила скатерть. - Воспитывать прислугу надо уметь.
- То есть сечь? Это не выход, - Саблин хмуро разливал вино по бокалам. - Иногда приходится, конечно. Но я это не люблю.
- Я тоже против порки, - заговорил отец Андрей. - Розга не воспитывает, а озлобляет.
- Просто сечь надобно с толком, - заметила Румянцева.
- Конечно, конечно! - встрепенулась Арина. - У покойной Танечки Бокшеевой я раз такое видала! Мы к ней после гимназии зашли, она мне обещала новую Чарскую дать почитать, а там - кавардак! Гувернантка вазу разбила. И её Танечкин папа наказывал публично. Он говорит: "Вот и хорошо, барышни, что вы пришли. Будете исполнять роль публики." Я не поняла сначала ничего: гувернантка ревет, кухарка на стол клеенку стелит, мама Танина с нашатырем. А потом он гувернантке говорит: "Ну-ка, негодница, заголись!" Та юбку подняла, на клеенку грудью легла, а кухарка ей на спину навалилась. Он с нее панталоны-то стянул, я гляжу, а у нее вся задница в шрамах! И как пошел по ней ремнем, как пошёл! Она - вопить! А кухарка ей в рот корпию запихала! А он - раз! раз! раз! А Танечка меня локтем в бок пихает, говорит, ты посмотри как у нее…
- Довольно, - прервал её Мамут.
- Просто сечь - варварство, - Румянцева поднесла шипящий бокал к носу, прикрыла глаза. - У нас Лизхен уже четвертый год служит. Теперь уж просто член семьи. Так вот, в самый первый день мы ее с Виктором в спальню завели, дверь заперли. А сами разделись, возлегли на кровать и совершили акт любви. А она смотрела. А потом я ей голову зажала между ног, платье подняла, а Виктор её посек стеком. Да так, что она обмочилась, бедняжка. Смазала я ей роро гусиным жиром, взяла за руку и говорю: - Вот, Лизхен, ты все видела? - Да, мадам. - Ты все поняла? - Да, мадам. - Ничего ты, говорю, не поняла. Одели мы ее в мое бальное платье, отвели в столовую, посадили за стол и накормили обедом. Виктор резал, а я ей кусочки золотой ложечкой - в ротик, в ротик, в ротик. Споили ей бутылочку мадеры. Сидит она, как кукла пьяная, хихикает: - Я все поняла, мадам. - Ой ли? - говорю. Запихнули мы ее в платяной шкаф. Просидела там три дня и три ночи. Первые две ночи выла, на третью смолкла. Выпустила я ее тогда, заглянула в глаза: - Вот теперь, голубушка, ты все поняла. С тех пор у меня все вазы целы.
- Разумно, - задумчиво потер широкую переносицу Мамут.
- Господа, у меня есть тост, - встал, решительно зашуршав рясой, отец Андрей. - Я предлагаю выпить за моего друга Сергея Аркадьевича Саблина.
- Давно пора, - усмехнулась Румянцева.
Саблин хмуро глянул на батюшку.
- Россия наша - большинское болото, - заговорил отец Андрей. - Живем мы все как на сваях, гадаем куда ногу поставить, на что опереться. Не то чтоб народ наш дрянной до такой степени, а метафизика места сего такова уж есть. Место необжитое, диковатое. Сквозняки гуляют. Да и люди тоже - не подарок. Трухлявых, да гнилых пруд пруди. Иной руку тянет, о чести говорит, святой дружбой клянется, а руку его сожмешь - гнилушки сыпятся. Поэтому и ценю я прежде всего в людях крепость духа. С Сергеем Аркадьичем мы не просто друзья детства, однокашники, собутыльники университетские. Мы с ним братья по духу. По крепости духовной. У нас есть принципы незыблемые, твердыня наша, - у него своя, у меня своя. Если бы я в свое время принципами поступился, теперь бы панагию носил, да в Казанском соборе служил. Если бы он пошел против своей твердыни - давно бы ректорской мантией шуршал. Но мы не отступили. А следовательно, мы не гнилушки. Мы твердые дубовые сваи русской государственности, на коих вырастет новая здоровая Россия. За тебя, мой единственный друг!
Саблин подошел к нему. Они расцеловались.
- Прекрасно сказано! - потянулся чокнуться Румянцев.
- Я не знал, что вы вместе учились, - чокнулся с ними Мамут.
- Как интересно! - глотнула шампанского Арина. - А вы оба философы?
- Мы оба материалисты духа! - ответил отец Андрей, и мужчины засмеялись.
- И давно? - спросила Румянцева.
- С гимназейской поры, - ответил Саблин, сдвигая манжеты и решительно беря в руки берцовую кость.
- Так вы и в гимназии вместе учились? - спросила Арина. - Вот те на!
- А как же, - отец Андрей сделал грозно-плаксивое лицо и заговорил фальцетом. - Саблин и Клёпин, опять на Камчатку завалились? Пересядьте немедленно на Сахалин!
- Ааа! Три Могильных Аршина! - захохотал Саблин. - Три Могильных Аршина!
- Кто это? - оживленно блестела глазами Арина.
- Математик наш, Козьма Трофимыч Ряжский, - ответил отец Андрей, разрезая мясо.
- Три Могильных Аршина! Три Могильных Аршина! - хохотал с костью в руке Саблин.
- А почему его так прозвали? - спросила Румянцева.
- У него была любимая максима в пользу изучения математики: каждый болван должен уметь…а-ха-ха-ха! Нет…а-ха-ха-ха! - вдруг захохотал отец Андрей.
- Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! - зашелся Саблин. - Три…ха-ха!…Три…ха-ха!..Могильных…а-га-га-гаааа!
- Он…а-ха-ха!…он…транспортиром однажды, помнишь, измерял угол…а-ха!…угол идиотизма у Бондаренко…а тот…а-ха-ха! Ааааа!
Саблин захохотал и затрясся так, словно его посадили в гальваническую ванну. Кость выпала из его рук, он со всего маха откинулся на спинку стула, стул пошатнулся, опрокинулся и Саблин повалился на спину. Отец Андрей хохотал, вцепившись пальцами в свое побагровевшее лицо.
В столовую вошла Саблина в новом длинном платье темно-синего шелка. Следом вошел Лев Ильич.
Саблин корчился на ковре от смеха.
- Что случилось? - спросила Александра Владимировна, останавливаясь возле него.
- Гимназия. Воспоминания, - жевал Мамут.
- Стишок? - она прошла и села на свое место.
- Что за стишок? - спросил Румянцев.
- Стишок! Ха-ха-ха! Стишок, господа! - Саблин сел на ковре. - Ой, умираю…стишок я сочинил про моего друга-камчадала Андрея Клёпина…ха-ха-ха…ой…сейчас успокоюсь…прочту…
- Отчего этот хохот? - спросила Саблина.
- Не напоминай, Христа ради, а то…хи-хи-хи…мы поумираем…всё!всё!всё! Стихотворение!
- При мне, пожалуйста, не читай эту гадость, - Саблина взяла бокал, Лев Ильич наполнил его шампанским.
- Ну, радость моя, здесь же все свои.
- Не читай при мне.
- Начало, только начало:
У меня есть друг Андрей
По прозванью Клёпа.
Нет души его добрей, -
Пьёт шартрез, как жопа.
-
Прекрати! - Саблина стукнула по столу. - Здесь ребёнок!
- Кого вы имеете в виду? - лукаво улыбнулась Арина.
Раз приходит он ко мне,
Говорит: - Послушай!
Искупался я в говне
И запачкал душу!
- Нет! Душа твоя чиста! -
Я вскричал, ликуя, -
Как у девочки…
- …пизда и как кончик хуя, - произнесла Арина, исподлобья глядя на Саблина.
- А ты откуда знаешь? - уставился на нее Саблин.
- Мне отец Андрей рассказывал.
- Когда это? - Саблин перевел взгляд на батюшку.
- Всё вам, Сергей Аркадьевич надо знать, - сердито пробормотал Мамут, намазывая мясо хреном.
Все засмеялись. Арина продолжала:
- Мне в вашем стихотворении больше всего конец нравится:
Мораль сей басни такова:
Одна у Клёпы голова.
Другую оторвали
Две девочки в подвале.
-
Какая гадость… - выпила Саблина. - Мерзкая гадость и тошная пошлость.
- Да! - с добродушной улыбкой на пьяноватом лице Саблин поднял стул, уселся на него. - Как давно всё было…Помнишь как Шопенгауэра читали?
- У Рыжего? - с наслаждением пил шампанское отец Андрей.
- Три месяца вслух одну книгу! Зато тогда я понял что такое философия!
- И что же это такое? - спросила Румянцева.
- Любовь к премудрости, - пояснил Мамут.
Неожиданно отец Андрей встал, подошел к Мамуту и замер, теребя пальцами крест:
- Дмитрий Андреевич, я…прошу у вас руки вашей дочери.
Все притихли. Мамут замер с непрожеванным куском во рту. Арина побледнела и уперлась глазами в стол.
Мамут судорожно проглотил, кашлянул:
- А…как же…
- Я очень прошу. Очень.
Мамут перевел взгляд оплывших глаз на дочь:
- Ну…
- Нет, - мотнула она головой.
- А…что…
- Я умоляю вас, Дмитрий Андреевич, - отец Андрей легко встал на колени.
- Нет, нет, нет, - мотала головой Арина.
- Но…если вы…а почему же? - щурился Мамут.
- Умоляю! Умоляю вас!
- Ну…откровенно…я…не против…
- Не-е-е-ет! - завопила Арина, вскакивая и опрокидывая стул.
Но Румянцевы, как две борзые, молниеносно вцепились в нее.
- Не-е-е-ет! - дернулась она к двери, разрывая платье.
Лев Ильич и отец Андрей обхватили ее, завалили на ковер.
- Веди…веди себя…ну… - засуетился полный Мамут.
- Аринушка… - встала Саблина.
- Павлушка! Павлушка! - закричал Саблин.
- Не-е-е-ет! - вопила Арина.
- Полотенцем, полотенцем! - шипел Румянцев.
Вбежал Павлушка.
- Лети пулей в точилку, там на правой полке самая крайняя…- забормотал ему Саблин, держа ступни Арины. - Нет, погоди, дурак, я сам…
Саблин выбежал, лакей - следом.
- Арина, ты только…успокойся…и возьми себя в руки…- тяжело опустился на ковер Мамут. - В твоем возрасте…
- Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй! - быстро-быстро забормотала прижатая к ковру Арина.
- От этого никто еще не умирал, - держала ее голову Румянцева.
- Арина, прошу тебя, - гладил ее щеку отец Андрей.
- Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй!
Вбежал Саблин с ручной пилой в руке. За ним едва успевал лакей Павлушка с обрезком толстой доски. Заметив краем глаза пилу, Арина забилась и завопила так, что пришлось всем держать ее.
- Закройте ей рот чем-нибудь! - приказал Саблин, становясь на колени и закатывая себе правый рукав фрака.
Мамут запихнул в рот дочери носовой платок и придерживал его двумя пухлыми пальцами. Правую руку Арины обнажили до плеча, перетянули на предплечье двумя ремнями и мокрым полотенцем, Лев Ильич прижал ее за кисть к доске, Саблин примерился по своему желтоватому от табака ногтю:
- Господи, благослови…
Быстрые рывки масляной пилы, глуховатый звук обреченной кости, рубиновые брызги крови на ковре, вздрагивание Аришиных ног, сдавленных четырьмя руками.
Саблин отпилил быстро. Жена подставила под обрубки глубокие тарелки.
- Павлушка, - протянул ему пилу Саблин. - Ступай, скажи Митяю, пусть дрожки заложит и везет. Пулей!
Лакей выбежал.
- Поезжайте к фельдшеру нашему, он сделает перевязку.
- Далеко? - Мамут вытащил платок изо рта потерявшей сознание дочери.
- Полчаса езды. Сашенька! Икону!
Саблина вышла и вернулась с иконой Спасителя.
Отец Андрей перекрестился и опустился на колени. Мамут с астматическим поклоном протянул ему руку дочери. Тот принял, прижал к груди, приложился к иконе.
- Ступайте с Богом, - еще раз склонился Мамут.
Отец Андрей встал и вышел с рукой в руках.
- Поезжайте, поезжайте, - торопил Саблин.
Лев Ильич подхватил Арину, вынес. Мамут двинулся следом.
- На посошок, - придержал Саблин Мамута за фалду. - У нас быстро не закладывают.
Хлестко открыв бутылку шампанского, он наполнил бокалы.
- Мне даже на лоб брызнуло! - Румянцева с улыбкой показала крохотный кружевной платочек с пятном крови.
- У вас сильная дочь, Дмитрий Андреевич, - поднял бокал Румянцев. - Такие здоровые, такие…крепкие ноги…
- Жена покойница тоже…это…была…- пробормотал Мамут, уставившись на забрызганный кровью ковер.
Саблин протянул ему бокал:
- За славный род Мамутов.
Чокнулись, выпили.
- Все-таки…вы сильно переоцениваете Ницше, - неожиданно произнес Мамут.
Саблин нервно зевнул, повел плечами:
- А вы недооцениваете.
- Ницше - идол колеблющихся.
- Чушь. Ницше - великий живитель человечества.
- Торговец сомнительными истинами…
- Дмитрий Андреевич! - нетерпеливо дернул головой Саблин. - Я уважаю и ценю вас как русского интеллигента, но вашим философским мнением я не дорожу, увольте!
- Ну и Бог с вами… - Мамут тяжело двинулся к выходу.
- На Арину пригласите! - напомнила Румянцева.
- Да уж…- буркнул он и скрылся за дверью.
Часы пробили полночь.
- Ай-яй-яй… - потянулся Румянцев. - Мамочка, эва!
- Где мы спим? - Румянцева сзади обняла Саблина.
- Как обычно, - он поцеловал ее руку.
- Еще десерт, - Саблина потерла виски. - От этих воплей голова раскалывается…
Румянцева прижалась сзади к Саблину:
- А нам десерт не нужен.
- Там…торт прелестный… - пробормотал Саблин, закуривая.
Упругий, обтянутый орехового тона шелком зад заколебался, по гибкому телу Румянцевой пошли волны:
- Ах…Сашенька…вы не представляете как сладко с вашим мужем…как обворожительно хорошо…
Саблина подошла и вылила недопитое шампанское Румянцевой за ворот.
- Ай! - взизгнула та, не отрываясь от спины Саблина и не прекращая волновых движений.
- Всё-таки Мамут - медведь, - убежденно проговорил Саблин.
- А дочь мила, - зевнул Румянцев.
- Да…- напряженно смотрел в одну точку Саблин. - Очень…
Саблина поставила пустой бокал на край стола и медленно вышла. Миновав полутемный коридор, она услышала голоса с парадного крыльца: Лев Ильич и Мамут укладывали Арину в бричку. Саблина остановилась, послушала, повернулась и пошла через кухню. Савелий спал за столом, положив голову на руки. Готовый торт с незажженными свечами стоял рядом. Она прошла мимо, открыла дверь и по черной лестнице сошла на двор.
Нетемная теплая ночь, тонкая прорезь месяца, звездная пыль, рыхлые массивы лип.
Саблина двинулась по аллее, но остановилась, вдохнула теплый влажный воздух.
Донесся звук отъезжающей брички.
Саблина сошла с аллеи, двинулась вдоль забора, приоткрыла калитку и проскользнула в Старый сад. Яблони и сливы окружили ее стройную бархатную фигуру. Она двигалась, шурша платьем о траву, трогая рукой влажные ветки.
Остановилась. Выдохнула со стоном. Покачала головой, устало рассмеялась.
Наклонилась, подняла платье, спустила панталоны и присела на корточках.
Раздался прерывистый звук выпускаемых газов.
- Господи, какая я обжора… - простонала она.
Неслышное падение теплого кала, нарастающий слабый запах, сочный звук.
Саблина выпрямилась, подтягивая панталоны. Поправила платье. Отошла. Постояла, взявшись руками за ветку сливы. Вздохнула, поднялась на цыпочках. Повернулась и пошла к дому.
Ночь истекла.
Серо-розовое небо, пыльца росы на застывших листьях, беззвучная вспышка за лесом: желтая спица луча вонзилась в глаз сороки, дремлющей на позолоченном кресте храма.
Сорока шире открыла глаза: солнце засверкало в них. Встрепенувшись, сорока взмахнула крыльями, раскрыла клюв и застыла. Перья на ее шее встали дыбом. Щелкнув клювом, она покосилась на купол, переступила черными когтистыми лапами, оттолкнулась от граненой перекладины и спланировала вниз: кладбище,
луг,
сад.
В сияющем глазу сороки текла холодная зелень. Вдруг мелькнуло теплое пятно: сорока спикировала, села на спинку садовой скамейки.
Кал лежал на траве. Сорока глянула на него, вспорхнула, села рядом с калом, подошла. В маслянистой, шоколадно-шагреневой куче блестела черная жемчужина. Сорока присела: кал смотрел на нее единственным глазом. Открыв клюв, она покосилась, наклоняя голову, прыгнула, выклюнула жемчужину и, зажав в кончике клюва, полетела прочь.
Взмыв над садом, сорока спланировала вдоль холма, перепорхнула ракиту и, торопливо мелькая черно-белыми крыльями, полетела вдоль берега озера.
В жемчужине плыл отраженный мир: черное небо, черные облака, черное озеро, черные лодки, черный бор, черный можжевельник, черная отмель, черные мостки, черные ракиты, черный холм, черная церковь, черная тропинка, черный луг, черная аллея, черная усадьба, черный мужчина и черная женщина, открывающие черное окно в черной столовой.
Закончив со створами окна, Саблин и Саблина подняли и поставили на подоконник большую линзу в медной оправе. Саблин повернул ее, сфокусировал солнечный луч на циллиндрический прибор, линзы его послали восемь тонких лучей ко всем восьми меткам. NOMO, LOMO, SOMO, MOMO, ROMO, HOMO, KOMO и ZOMO вспыхнули полированными золотыми шляпками, восемь рассеянных, переливающихся радугами световых потоков поплыли от них, пересеклись над блюдом с обглоданным скелетом Насти, и через секунду её улыбающееся юное лицо возникло в воздухе столовой и просияло над костями.

phoenixw

У Достоевского в преступлении где-то на 15-й странице описывается как насмерть забивают кнутом лошадь. Описано отлично, на нерве. Более отвратительного и жуткого я не читал больше никогда.
Это же просто забавный стеб.

roberto

ну, маза, Савраску забили ломом, а не кнутом.
но типа отпечаток в детской психике эта оставляет ниибаЦЦа глубокий и широкий. бугага.

geva

Увы, не кнутом. Оглоблей, а потом топором. Стивен Кинг отдыхает, бля.

roberto

а какая ф пизду разниЦЦа чем переебали Савраске по хребту.
маза страшно очень.
я вот после прочтения ниибаЦЦа нервный стал и пугливый.
и на лошадок на смотровой так косо стал поглядывать...

phoenixw

И правда, забыл уже.
Нервная система глушит неприятные воспоминания.

у Шолохова тоже зашибись сценки. Весь Тихий Дон не пропадала тошнота.
И все потому, что они создали реальность. Это надо было здорово ненавидеть своего читателя.

geva

Вообще, да, момент тяжелый.
тем более,что лошади очень безвредные по жизни, а их на бойнях забивают очень жестоко..

phoenixw

я вообще дальше не стал читать.

tema49

Платонов тоже горазд был
но он из дерьма выбирал жемчуг, и это было очень классно

Dachurka

Кто это они? Шолохов и Ко?

geva

Тихий Дон никак не соберусь прочитать. А Поднятая целина или донские рассказы - да...
мощно написаны...

phoenixw

и Достоевский.

MaiskaiaTania

в фильме "Апокалипсис сегодня" в конце есть эпизод, когда живого быка рубят на куски такими здоровенными мачете.
Тоже пиздец какой момент, причем насколько я понял, съемка реальная

Dachurka

Тихий Дон покруче будет.

geva

мое мнение описано в медиа - какой фильм самый страшный.

solovyov88

Изложите в кратце,пожалуйста про что там в начале было,а то ломает читать.

kravecnata

Как раз вчера, пытаясь подобрать слова для описания увиденной в метро девушки, я подумал, что так, вероятно, выглядела бы после месяца в Дахау. Теперь понимаю, что Сорокин мне вспомнился неслучайно.

geva

> после месяца в Дахау
Ужас.

CrazyProg

А чего там в Тихом Доне-то такого было? Я что-то кроме баклановского удара и не припомню ничего ужасного...

Dachurka

Я не говорил что в Тихом Доне есть что-то ужасное. Просто роман очень сильный. Шолохов за него Нобелевскую получил.

valeo

что за удар?не помню я что-то...Помню, как какому-то Егорке кишки выпустило
А вообще, Шолохова с Сорокиным не сравнить. Шолохов специально так подробно , дотошно и натуралистично описывал подобные сцены, чтобы показать читателю, что такое на самом деле война, вызвать отвращение к войне (этой цели служит и сюжет ТД).
А Сорокин просто прикалывается, хотя все равно странная у него фантазия

viktor-69

Удар, которым березку начисто срубили.

e-v-gen

ну да, ничего ужасного
"Из оторванного уха его стекала на подушку кровь."
Взял с lorien.
Аксинью выдали за Степана семнадцати лет. Взяли ее с хутора Дубровки, с
той стороны Дона, с песков.
За год до выдачи осенью пахала она в степи, верст за восемь от хутора.
Ночью отец ее, пятидесятилетний старик, связал ей треногой руки и
изнасиловал.
- Убью, ежели пикнешь слово, а будешь помалкивать - справлю плюшевую
кофту и гетры с калошами. Так и помни: убью, ежели что... - пообещал он
ей.
Ночью, в одной изорванной исподнице, прибежала Аксинья в хутор. Валяясь
в ногах у матери, давясь рыданиями, рассказывала... Мать и старший брат,
атаманец, только что вернувшийся со службы, запрягли в бричку лошадей,
посадили с собой Аксинью и поехали туда, к отцу. За восемь верст брат чуть
не запалил лошадей. Отца нашли возле стана. Пьяный, спал он на
разостланном зипуне, около валялась порожняя бутылка из-под водки. На
глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами поднял спящего отца,
что-то коротко спросил у него и ударил окованным барком старика в
переносицу. Вдвоем с матерью били его часа полтора. Всегда смирная,
престарелая мать исступленно дергала на обеспамятевшем муже волосы, брат
старался ногами. Аксинья лежала под бричкой, укутав голову, молча
тряслась... Перед светом привезли старика домой. Он жалобно мычал, шарил
по горнице глазами, отыскивая спрятавшуюся Аксинью. Из оторванного уха его
стекала на подушку кровь. Ввечеру он помер. Людям сказали, что пьяный упал
с арбы и убился.

Dachurka

Аксинья там всю книгу по рукам ходит.

Likom

Федор Михалыч - лучший! "Униженные и оскорбленные" - даже показательнее, чем "Преступление и наказание". После такого жить иногда не хочется.
А "Настю" буквально на прошлой неделе прочитал - давно такого дерьмеца не видел.
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: