Глушилка мыслей

valera62

А.Ашкеров
Мы живем в эпоху, когда мысль глушится. Глушилками многообразных шумов. Звук навсегда и бесповоротно опередил смысл. Главное — издать звук. Громкий звук.
А смысл к нему приложится. И мысль присовокупится.
Шумим
В какой-то момент с производством шумов стала ассоциировать себя и философия. Ролан Барт сказал: «Гул языка». И добавил: “…в шуме работающего удовольствия ничей голос не выделяется особо, ничей голос не возвышается, не становится ведущим, ничей голос не может даже возникнуть”. Как только слетело с бартовских губ последнее слово этой фразы, все в миг загудело, вокруг начался сплошной: «Гур-гур-гур-гур-гур». Все обнажили жала, и обратились в критиков. Общность массы перестала строиться на восприятии, требующем единодушия и громогласности. Она оказалось воздвигнутой на оценке, отсылающей нас к индивидуализму и искушенности.
Коллективное тело заколыхалось, запульсировало, стало ритмично подскакивать. Оно обнаруживает истину в шоппинге, искренность — в клаббинге, жизненные правила — в менеджменте, творчество — в Живом Журнале, красоту — в гламуре, гармонию — в фен-шуе, духовность — в фитнесе; подлинной же литературой начало считать сочинения премудрого пескаря Паоло Коэльо (в этом, как и во многих других вопросах, тон, как известно, задает наш президент Владимир Владимирович Путин). До России эта мутация дошла с опозданием — зато и проявила себя с невиданной силой: все-таки не каждый день великая цивилизация порождает варваров, которые относятся к ее достоянию как непонятному анахронизму.
Спустя пятнадцать лет после мутации, у нас в моде упоительное сочетание красного и зеленого, легкоперость и крепкое слово «фошизьм». Все осознают себя как ценители. Арбитры вкуса. Оценка уже не привилегия избранных. Это обобществленный оргазм, когда все — пусть и по чайной ложке — получают свою порцию сахарно-сладенького. Это маленький праздник для всех, наподобие 15 минут славы, о которых говаривал когда-то магистр возвышенной художественной попсы Энди Уорхолл. Налицо полнейший триумф массового общества и поп-демократии: никто не остался в стороне, праздные толпы коротают дни, изнывая от все более рутинного досуга. Все бодры, веселы. Каждый пляшет, ликует. Лепота!
Что может остаться в этой ситуации от философского познания, представить несложно. Мне уже доводилось писать о том, что наше время не терпит философии, поскольку философия перестает восприниматься как действие. Однако ситуация еще хуже: человек, склонный к философским занятиям, обречен на роль социального инвалида.
Компенсировать это можно по-разному. Однако любая из форм компенсации будет выглядеть в глазах обывателя имитацией бурной деятельности.
Философия в нищете
Одни, наиболее прямолинейные, берутся за политику, и пускаются во все тяжкие. Другие, более искушенные, превращаются в тех, кто делает «журнальчеги», то есть в философствующих мещан, которые комментируют и обозревают все, что плохо лежит. Третьи, самые проницательные, одним махом совмещают политику и философию. В итоге, возникают странные кентавры: розовая лысинка Ленина может сочетаться с суетливым серебряным копытцем Розанова, запотевшее пенсне Троцкого — с простоватым сервилизмом Молчалина, назидательная одышка Ильина — с сальными привычками Гумберта Гумберта, аскетичный лик буквоеда-дерридианца с крепким задом барыжника-книголюба, мутновато-суровый взор поповича с титановой сталинской волей идейного вдохновителя больших скачков по ухабам, да кочкам.
А, в общем, сорви весь этот маскарад, и под одежками иных витий окажутся лишь упитанные тушки инженеров обывательских душ. Гладкие и плотные, как оседлавшие вертел цыплятки. На лацканах потертых инженерских жилетов гордо поблескивают значки: «Хочешь приобщиться — спроси меня как!». Толкая друг друга, они проходят мимо витрин, на которых ярко сияют буквы: «Это не распродажа, это ликвидация! Ликвидация смысла!»
Эрефия без места
Обладатели упитанных тушек и сами те еще душки: поскреби и обрящешь в них феноменологов — творцов и адептов кондового мышления. При таком раскладе от перемены мест слагаемых — ничего не меняется. Являют ли они себя либералами, или же относятся к числу консерваторов, каждый из них подобен хрестоматийному акыну, который, как известно, тоже был большим поклонником феноменологии и «жизненного мира». Живописуя то, что попадает в поле их зрения, они целиком оказываются во власти явлений. И все было бы ничего, если бы хоть что-то из этих явлений имело бы какие-то отличия от простых видимостей: миража, декорации или дымовой завесы.
Этим живописаниям весьма соответствует покрывшейся буро-серой плесенью стиль церковно-приходской дидактики, о котором позабыли даже заправские мастера художественного слова. С некоторых пор снова в ходу. Более того, теперь это образец философского литературного языка.
Феноменологическая ангажированность современной русской философии оборачивается бытописательским солипсизмом, который подменяет исследование бесконечным тупиком (само)манифестаций. Причина тому проста: в современной Эрефии просто нечего исследовать. В ней нет ничего, что имело бы отношение к той подлинной, настоящей реальности, которую извечно пытается обрести философия, и в которой она с момента своего возникновения хотела бы обретаться.
Напротив, все, что здесь есть, и существующим-то назвать нельзя. Эта «страна» без бытия, а значит и без онтологии — неслучайно так многое в ней поражает своим неправдоподобием, какой-то дурной, даже нарочитой невсамделишностью. Из страны производства всемирно-исторических смыслов она стала страной всемирно-исторической бутафории. Местом, где воцарилась подделка и китч.
Подобную бутофорщину и симулякром-то обозначить язык не поворачивается: симулякр предполагает какое-то бытие, а значит, и какую-то онтологию — пусть даже и онтологию изолганности или зазеркалья. Однако Эрефия представляет собой территорию, в которой онтология напрочь отсутствует — здесь все может быть наделено статусом сущности, но ничто не обладает существованием. Это страна местничества, местечковости и мелкотемья.
И без того чуждая современному миру, философия не удостаивается в Эрефии даже почетного места в заповеднике реликтовых форм жизнедеятельности (подобно тому, как это происходит в Соединенных Штатах, с легкой руки Кен Уилбера озабоченных созданием «краткой истории всего», или во Франции, начиная с бурных 1960-х занятой сотворением «краткой истории ничто».)
Произведенная исключительно для экспортного потребления, Эрефия представляет собой страну лубка, точнее, страну-лубок. В ней все напоминает приключения героев комикса, написанного на «народный сюжет». И философия здесь тоже лубочное произведение, комикс. Пишется она на смеси французского с нижегородским людьми, которые надевают воротник косоворотки как манишку — для чужих глаз и по особо торжественным случаям.

это только отрывок из статьи, но всё остальное имхо постить не стоит

Satellite

После конференции пробило? Меня тоже.

valera62

неа, это я ашкеровскую статью читала просто. На самом деле, это что-то типа оды Гиренку (поэтому я дальше и не стала постить)
впрочем, про то, что было на конференции, тоже мона так сказать

nhytr000019

Этот Ашкеров сам мастер производить шум...

valera62


но у него шум другого рода
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: