Пропаганда религиозного характера: об ответственности бога

79lu


Кажется, я уже мимоходом упомянул, что вера, доверие ставит вопрос об ответственности того, кому доверяют. Редко, однако, говорят об ответственности Бога перед сотворенным Им миром; вместе с тем, это основная трудность, какую встречают не только неверующие, но, порой, и верующие. Какое положение занимает Бог по отношению к миру, который Он создал - непрошено, без участия этого мира - и который находится в течение тысячелетий в таком трагическом, порой мучительном состоянии? Неужели все сводится к тому, что Бог односторонним действием Своей воли вызвал к бытию целое мироздание и когда-то потом встретится с ним снова лицом к лицу уже не как Творец, а как Судья? Где же правда, где же справедливость? Где лежит возможность для мироздания себя осуществить как бы перед лицом строгого, сурового Бога и в отсутствие Его? На эту тему мне хочется сказать несколько слов.
Во-первых, нечто о творении. Бог действительно, для верующего, является Творцом мира. Но акт творения не так прост, как кажется. Он не заключается в том, что всемогущий Бог решает почему-то, по непонятным для нас причинам, создать целый мир и затем следить за его развитием и ожидать момента последнего суда. Это выглядит почти как эксперимент: что получится? Однако это не так. В основе творческого акта Божия нечто гораздо большее. Бог создает этот мир; и одновременно призывает его к такой полноте бытия, которая заключается в том, чтобы все разделить с Богом, участвовать в Его вечности, в Его жизни; как апостолы говорят в своих посланиях, цель мироздания - для человека стать участником самой Божественной природы (2 Пет. 1,4 а для мира дойти до такого состояния, когда Бог будет все во всем (1 Кор. 15,28 то есть как тепло, как огонь проникает все и делает мир участником вечной жизни. Это - в основе; человек призван к тому, чтобы стать соучастником жизни Божией; и Бог, творя человека, Себя отдает. Он не только вызывает к жизни какое-то жалкое существо, которое во всем будет от Него зависеть; Он вызывает к бытию существо, которое будет стоять лицом к лицу с Ним, полноправно; которое лицом к лицу будет с Ним общаться. Но ведь общение в каком-то отношении значит самоограничение; творя человека, творя мир, Бог ставит перед Самим Собой собеседника, которого Он должен принять, каков он есть и каким он себя сделает свободной своей волей. В этом, со стороны Бога, акт истинной любви и очень редкой в нашем опыте справедливости.
Ибо справедливость не является тем, чем мы часто ее считаем, как мы ее часто видим: способностью распределять или правом награждать и наказывать. Справедливость начинается в том момент, когда мы с риском, с опасностью иногда для нашей жизни, при ограничении нашего бытия соглашаемся на существование, на динамическое становление другой личности. И признаем за ней право быть собой, а не только отражением нашей жизни. Таков творческий акт со стороны Бога. Бог нас вызывает в бытие, ставит нас перед Собой и предлагает все, что Он есть, все, что у Него есть, разделить с нами; в нашей власти - принять или отказать. Со стороны Божией это готовность до конца Себя отдать нам. Бог нас творит не актом простой воли, Он нас творит в акте глубочайшей самоотдающейся, самоотверженной любви. Отношения между тварью и Богом начинаются с любви. Он нас вызывает быть самими собой лицом к лицу перед Ним.
Но не этим кончается соотношение между Богом и человеком. В течение тысячелетий, миллионов, может быть, лет, о которых говорят и Священное Писание, и наука, человек ищет своего пути в становлении, вырастает в меру своего человеческого достоинства. И вместе с этим так часто человек свое достоинство забывает, мельчает, делается недостойным самого себя, не говоря уже о своем божественном призвании. И Бог его не оставляет. Вся история человечества говорит о том, как человек чует тайну Божию и в этой тайне Божией, через нее, в глубинах этой тайны находит самого себя, находит свое величие, находит образ или отображение того человека, которым он должен стать в конечном итоге. Бог говорит на протяжении всей истории многообразно, различными путями, через людей ясного ума и чистого сердца, через людей просвещенных, просветленных; говорит через ужас жизни, говорит через совесть, говорит через красоту, говорит через события, призывая человека вырасти в полную меру. Но Он не только говорит; говорить легко, призывать не трудно, требовать - не стоит ничего. Он делается соучастником человеческой жизни и человеческой трагедии, Он становится человеком; Он воплощается; Бог входит в историю; Бог на Себе несет ее тяжесть; Бог погружается в наш мир, и этот мир всей тяжестью, всем ужасом своим смертоносно ложится на Его плечи. В этом Божия предельная ответственность за Свое первичное решение, за основоположный акт творения. Этим Бог Себя как бы “оправдывает” перед нами. Он не зритель, Он не стоит в стороне; Он входит в гущу, в трагедию жизни и с нами в ней участвует. Этого Бога человек может принять, этого Бога человек может уважать; Ему можно довериться, Ему можно быть верным, можно видеть, что этот Бог так верит в человека, такую надежду на него возложил, так его полюбил до смерти, и смерти крестной, что можно за Ним идти, куда бы Он ни пошел: на смерть, на жизнь. Бог берет на Себя последнюю ответственность за судьбы мира, спасает мир воплощением и крестной смертью Христа.
Что же это значит? Почему смерть одного человека, Иисуса Христа, рожденного от Девы в Вифлееме, может перевесить собой весь грех человеческий? Чем эта смерть отличается от всех смертей? Она не более страшна, чем смерть, которую претерпевали в течение тысячелетий люди, стоявшие за свои убеждения, или люди, просто охваченные событиями земли. Люди страдали физически больше, чем Христос страдал на кресте; рядом с Ним два разбойника были распяты, они умирали той же смертью, что и Он. Почему же их смерть не имеет такого значения, как смерть Христа? Почему Христос - Спаситель, а эти два разбойника - не спасители мира? Скажете: один из них был злодей, а другой покаялся; злодей, конечно, не мог спасти ни себя, ни других, он только претерпевал жестокую смерть за свои злодеяния. Пусть так; а другой, который на кресте изменился, который хоть напоследок вошел в Царство справедливости, правды, любви, в конечном итоге, - чем его смерть так незначительна и чем значительна смерть Христа?
Христос - Сын Божий, Бог, ставший человеком; но Его смерть не тем значительна, что умирает в человеческой плоти Сам Бог, потому что по Божеству Своему, как Бог, Он не умирает; смерть касается Человека Иисуса Христа. В чем же ужас, и величие, и значение этой смерти? Мне кажется, вот в чем. Когда мы думаем о Христе, Боге, ставшем человеком, мы часто видим Его участие в нашей человеческой судьбе сначала в том, что Он просто стал человеком, что Безграничный был ограничен, что Вечный вошел во время, что Бог таким полным, совершенным образом соединился с тварью. Дальше мы видим, что вошел-то Он в мир грешный, в мир страшный, в мир, оторвавшийся от Божественной жизни, со всеми последствиями смертности, голода, отчужденности, жестокости, со всем тем злом, которое приводит в такой ужас каждого из нас, когда мы о нем думаем, когда мы его переживаем. Это все правда. Христос жаждал, алкал, уставал, скорбел, был окружен ненавистью, встречался с ужасами болезни, смерти, беспощадности, несправедливости; принадлежал стране, которая была оккупирована вражескими солдатами, претерпевала унижения - все это правда; правда и то, что, как человек, Он умер на кресте.
Но мог ли Он умереть? Ведь смерть заключается, в конечном итоге, в том, что, оторвавшись от Бога или не включившись в Божественную жизнь, мы не можем обладать вечной жизнью. Мы смертны по нашей оторванности от Бога. Как же Он мог умереть, когда Он Сам - Бог? Не напрасно мы поем на Страстной: О Жизнь вечная, как Ты умираешь? Свет невечерний - как Ты потухаешь? Каким образом может умереть Тот, Который есть Сам Бог? Как может подвергнуться смерти человеческая плоть, которая соединена, пронизана Божеством? И действительно, святой Максим Исповедник об этом уже давно, в VI веке, говорил, что в самой тайне Воплощения Иисус Христос был за пределами смерти, потому что был един с Самим Богом, был Богом воплощенным. Как же Он умирает?
Умирает Он потому, что принимает на Себя безграничную, всеконечную солидарность с человеком. Он берет на Себя судьбу человека в его оторванности от Бога, в его богооставленности, в его нищете. Вспомните слова Христа, самый страшный крик в истории, который был услышан с креста: Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил? (Мф. 27,46). Это крик Спасителя, умирающего на кресте. Как же мог Он, Который есть Бог, кричать эти слова, выражающие всю трагедию человечества, весь ужас и жизни, и смерти? Мы этого объяснить, понять не можем. Но случилось то, что в какой-то момент Христос взял на Себя единственный, конечный ужас человеческого существования и бытия: потерю Бога, обезбоженность, которая есть единственная сила, способная убить человека. Он взял на Себя судьбу грешника, то есть человека, который без Бога, и от этого, как всякий грешник, как всякий человек - умер; умер от потери Бога; умер, потому что захотел испытать и пережить то, что является ужасающей судьбой всякого человека: ужас ограниченности временем и пространством, потерю вечности, потерю Бога.
Вот почему смерть Христа, невозможная и воспринятая вольной волей, является единственной во всей истории. Бессмертный умирает, потому что захотел во всем уподобиться человеку, не разделив с ним греха. Но тогда - каким нам представляется Бог?! как Он велик, какова Его любовь?! Как нам представляется человек, его значительность для Бога?! Ведь Христос соглашается не просто умереть - умереть этой смертью по любви к человеку. Эта смерть охватывает тогда не только праведника, не только верующего, не только человека, который понимает и знает, что происходит, - она охватывает всех: нет безбожника на земле, который так пережил обезбоженность, потерю Бога, как ее испытал в момент смерти Сын Божий, ставший сыном человеческим. Тайна Христа заключает в себе всю тайну человеческого существования, весь ее ужас и всю ее славу; никто не оказывается вне тайны спасающего Христа. Бог действительно до конца, трагично и величественно, в беспредельном смирении отдает Себя на спасение мира и этим до конца осуществляет ответственность Творца за судьбы мира, который Он создал Своей волей и который Он доведет до победного конца, когда действительно человек Его познает и станет участником Божественной жизни, когда действительно вся тварь будет охвачена Божественным присутствием и воссияет вечной и Божественной славой.
Васечкин комментарий. Как кому, а мне тут сразу вспоминается Троица Рублёва. Если кто не знает, то примерный смысл творения преподобного иконописца не в том, что он там что-то очень красиво нарисовал, а совсем в другом. Хотя бы в том, что сюжет "гостеприимство Авраама" стали упорно называть Троицей или Ветхозаветной Троицей лишь после прп.Андрея. Традиционный сюжет изобилует деталями, описанными в Библии: накрытый стол, Авраам, отдающий распоряжения, Сарра в шатре, слуги, режущие барашка, и пр. Сербы очень любят подобные сюжеты показывать на фресках в своих храмах 14-15 в. и замечать: Посмотрите, у ангелов - вилки! Типа, кто в то время в Западной Европе знал о вилках, все руками ели! Рублёв эти детали убирает. Он сосредотачивается не на описании события, а на самом событии - посещении Авраама Г-дом в виде этих трёх ангелов и на собственно Г-де, на его изображении. Тем более, в Ветхом завете это один из немногих косвенных сюжетов, утверждающих троичность Г-да (что всегда было важно в иудейско-христианской полемике). Над ангелами он оставляет символы - дом (Домостроительство Святого Духа скала (незыблемость - Отец дерево (жизнь, подвижность, гибкость, младенческая беспомощность - то есть в центре - Христос). Он и одет в одежды двух цветов - синий (небо) и красный (красной глины, земли то есть соединил Б-жественное и человеческое. На столе оставлена лишь чаша - чаша причастия. А причастие - это жертва Христа, приношение его тела и крови, явление, своим появлением обязанное воплощению Христа, совершившемуся для его смерти и его воскресения. Потому логично, что правый и левый ангел силуэтами своих тел и одежд сами составляют чашу, в которую погружён центральный ангел, то есть Христос - он сам жертва, сам приношение. И, отсюда, делает заключение Кураев (а это его тема следует, что в итоге на иконе прп.Андрей, оттолкнувшись от явления Г-да, изобразил предвечный совет: решение Г-да о творении мира и человека, в котором он провидел грехопадение человека и соответственно необходимость жертвования Г-да собой - его воплощения и смерти. То есть решение о крестной смерти заложено в решение о Творении. в некотором смысле жертва Христа его крест - в сердцевине этого мира. Потому, думаю, описанная икона будет лучшей точкой в данном посте

irenape

Б-г... Б-г... где-то я встречал такое "неупоминание всуе"... вот только где...

Nosfer

"В суе" - значит в суете, не к месту, празднословя и т.д. В контектсте данной статьи упоминание уместно.

irenape

И что ты хотела этим сказать?
Не придирайся к словам

Pavlentiy1977

Это Кураев?
Посоветуйте, пожалуйста, что у него стоит читать и где книги можно купить?
Спасибо

defaler

www.kuraev.ru
Там много чего есть

natunchik

Асилил.
Тема не раскрыта. Много слов ни о чём.
Совершенно непонятно, почему то, что Бог испытал весь ужас человеческого существования, как-то оправдывает этот ужас в отношении других людей. Не вижу логики - засунуть всех в говно, потом самому окунуться, и сказать, что типа это окунание оправдывает засовывание. Глупость какая-то.
В процессе чтения возникло стойкое ощущение, что автор вплотную подходит к мысли, что мы все снимся Богу. Ну как бы когда человеку снится сон в котором есть другие люди, вот эти другие люди на самом деле суть этот человек. Их страдания - это его страдания, их радость - его радость( http://www.livejournal.com/~faceted_jacinth/55360.html). В такой трактовке каждый из нас есть Бог, и обвинять Бога-создателя в том, что он обрёк на страдания самого себя как-то глупо получается. К сожалению, мышление христиан слишком ограничено, чтобы принять такую концепцию.

Seka

Простите за каламбур, текст убог.
Этот Кураев нормальный живой кекс, восторжен и немного фанатичен, но про Христа и бога лепит лажу, чересчур смело. В общем, эти пафосные интеллектуальные упражнения не про бога и не про Христа.
Что до мысли, которую сейчас мы имеем в редакции "искупление грехов человечества смертью Иисуса на кресте" - видимо за этим была (и есть) немного другая, живая ясная мысль, но не та что обычно обсасывается богословами, как в этом тексте.

79lu

нет, это митрополит Сурожский Антоний
у него читать надо всё
у Кураева надо читать Протестантам о Православии, Ответы молодым, в общем всё малоформатное. Три тома "Сатанизма для интеллигенции" про Рерихов - для специалистов и скучно. Так же скучно Кто послал Блаватскую и прочие сочинения contra... Когда Кураев не ругает что-то, а просто разъясняет - веселее. Газетные его статьи вообще читать не надо. Очень рекомендовал бы людям с научным мышлением академические статьи Кураева - в старых номерах Альфы и Омеги были. Где их брать сейчас - не знаю, у меня есть...
Книжки Кураева или владыки Антония, самое простое - книжная лавка университетского храма - на Моховой. Также на Пятницкой большой магазин - там Красная церковь стоит - если идти от Третьяковки - Новокузнецкой к Садовому - во дворе церкви - магазин.
Что-то брать почитать можно у меня. Правда Кураев у меня кажется весь повывелся. Можно попробовать ещё у этого чувака спросить - ilyamaltian, я ему вроде несколько книжек давал, может у него валяются в коробках.

79lu

засунуть всех в говно, потом самому окунуться
это ещё кто кого засунул
человек ведь сам всё это дерьмо учинил, но даже и это дерьмо и окунание в него Б-га стоит приведения к Бытию мира, человека, всех тварей, потому что и радостного и хорошего много и дерьмо не неизбывно.
В процессе чтения возникло стойкое ощущение, что автор вплотную подходит к мысли, что мы все снимся Богу.
Если эта мысль стойко преследует многоуважаемого афтара, просьба сходить к психоаналитику, а не приписывать её всем встречным - поперечным.
Прикол христианской ограниченности в радости реального а не приснившегося существования. А насчёт, того, что каждый из нас - б-г... по призванию, по благодати, по соединению с Б-гом - да. Только не прямо так вот от рождения, а силой, усилием, трудом, творчеством это даётся.

79lu

наезд представляется необоснованным
обоснуй

79lu

для оживления дискуссии, хотя может она кого уже и подзадолбала - именно из этих соображений не создаю новый тред:
Диалог об атеизме
Я думаю, что атеизм как "опытное знание" - недоразумение. Идеологический атеизм, скажем, философия атеизма может просто соответствовать тому воспитанию, которое вы получили, но когда человек говорит: "Я о Боге ничего не знаю, и поэтому Его не может быть", - это очень примитивный подход. Я могу быть слепым или глухим, ничего не знать о музыке или о видимом мире, но это не доказывает, что его нет. Это может быть осложнено тем, что люди злой воли или сами ослепленные (бывают и другие причины: я вам дам один пример очень любопытный) закрывают другим путь к вере, просто стараясь как бы умертвить способность верить, сводя веру к какому-то религиозному положению, тогда как вера должна охватывать гораздо большую область.
Но иногда человек делается неверующим потому, что это его единственная защита против совести. Мне сейчас вспомнился рассказ одного умного, тонкого, образованного священника в Париже. Когда-то он был "безбожником", то есть он без Бога жил и считал себя слишком культурным и развитым, чтобы даже думать о том, чтобы быть верующим. Он разговаривал с одним священником. Сельский священник без всякого особенного образования, который попал из России в эмиграцию, его долго слушал и сказал ему две вещи: "Во-первых, Саша, не так уж важно, что ты в Бога не веришь - Ему от этого ничего, а замечательно, что Бог в тебя верит". И второе: "А ты, Саша, пойди-ка домой и подумай, в какой момент и почему ты веру потерял, в какой момент тебе оказалось нужным, чтобы Бога не было".
Саша вернулся домой и стал думать; он был озадачен такой постановкой вопроса, таким подходом: он ожидал миссионерской речи или указания читать какие-то трактаты, а вместо этого - пойди и разберись. И он, как сам рассказывал потом, искал причины сначала в своем образовании в Богословском институте в Париже, потом в университете в России до революции, потом еще где-то, все никак не мог найти, и добрался до шестилетнего возраста. Он жил в одном из городов России, был милый мальчик, ходил в церковь каждое воскресенье и считался очень благочестивым мальчонкой: приходил, крестился, становился посреди церкви впереди и молился Богу. Каждое воскресенье ему давали одну копейку, которую он должен был положить в шапку нищего слепого; он ее клал и шел в церковь с чувством, что совершил доброе дело, оказал любовь, внимание - и теперь может пойти к Богу с чистой совестью. Как-то перед Рождеством, гуляя с матерью по городу, он набрел на магазин, где была чудная деревянная лошадь, стоившая шесть копеек. Он попросил мать ее купить, та отказала; он вернулся очень огорченный. А в следующее воскресенье, когда он шел в церковь и дошел до нищего, он подумал, что если шесть раз не дать этой копейки, он сможет купить лошадь, - и копейки не дал. Так он поступил четыре раза, а на пятый подумал: а если взять у него одну копейку, то я на две недели раньше смогу купить эту лошадь. И он у слепого украл копейку. После этого он вошел в храм и почувствовал, что не может стоять впереди: вдруг Бог его заметит, - и ушел в какой-то угол. Няня вернулась с ним домой и рассказала родителям, которые пришли в восхищение: до сих пор он был маленький, он становился перед Богом; а теперь он вошел внутрь себя, его жизнь в Боге делается более потаенной, он ищет укромного места, где он мог бы молча и созерцательно пребывать перед Богом (оптимистическая мамаша была!). А Саша чувствовал, что дело очень плохо и что надо от Бога скрываться. И вдруг вернулся из университета его старший брат, который там нахватался безбожного учения, и ему стал доказывать, что Бога нет. И Саша мне говорил: я за это ухватился. Если Бога нет, то совершенно неважно, что я украл эту копейку и не положил пяти. И с этого началось в нем "безбожие": учение о том, что Бога нет, он воспринял как единственное спасение против укоров своей совести.
Так что когда человек говорит: "Я неверующий", - или говорит: "Бога нет!", - не всегда надо подходить с философской точки зрения, иногда можно поставить вопрос: Откуда это идет? Не всегда можно поставить его так, как поставил Саше отец Василий, но если вы действительно хотите что-то для этого человека сделать, вы должны себе ставить вопрос за вопросом, чтобы понять; не поняв ничего, вы будете бить мимо всякой мишени.
В каком-то смысле безбожие - это научное недоразумение, это отказ от исследования всей реальности, это так же ненаучно, как сказать: для меня музыка не существует, и поэтому ее нет... Нельзя так ставить вопрос неверующему, потому что, конечно, существует слишком богатый материал, чтобы отбиваться. Но в сущности, безбожие - это нежелание принять свидетельство хотя бы истории, хотя бы отдельных людей, которые говорят: Я знаю... Таких и среди ученых много: Павлов, например.
Но добросовестный ученый, увидев тайну реальности, не обязательно различит в ней тайну Самого Бога. Почувствовать что-то может и неверующий человек...
Видите, если он будет погружаться в свое исследование и продумает то, о чем я говорил, - что область веры не есть ограниченная область религиозников, а подход к жизни, то, конечно, в своих научных исследованиях он будет находить тайну тварного мира, но это может ему приоткрыть возможность поставить себе другие вопросы. Я думаю, что люди, говорящие, что, обнаружив глубины тайны мира, они сделали заключение о том, что должен быть Бог, стоят на несколько шатком основании, потому что говорить, что ты стал верующим, можно, когда ты прикоснулся реальности Бога - или непосредственно, или через людей; но просто логически нельзя делать такие заключения. Я знаю молодого человека, очень одаренного; он был воспитан в безбожии. Когда он поступил в университет, он снимал комнату у умного, образованного верующего. У них начались бесконечные споры. Юноша был молод и неподготовлен, его хозяин был умен и опытен и разбил его наголову. И юноша сделал логическое заключение из того факта, что он диалектически разбит: значит, я должен стать верующим. Он себя заявил верующим, крестился, учился богословию; от него ожидали великих вещей; и в какой-то момент он вдруг понял, что он никогда не пережил никакого рода религиозного опыта, что он сделал логические выводы из того, что его разбил в области логики человек более умный, более опытный и образованный.
Тут очень трудный вопрос, потому что всегда есть область, где даже духовник не уверен до конца, в какой мере этот человек опытно знает или не знает. Но все же пока в человеке нельзя обнаружить (пока он сам в себе не может обнаружить) в каком-то объективном отношении, что он о Боге знает лично, а не понаслышке, не надо спешить с его крещением или принятием в православие. Мы на Западе выдерживаем людей очень долго именно потому, что мое убеждение таково: надо, чтобы он знал, что есть вечная жизнь, где-то в пределах своего собственного опыта.
Но ведь само крещение может этому содействовать?
Оно может содействовать, но не может всего заменить. Я знаю ряд случаев, когда англиканские или католические священники просто говорили человеку неверующему, который, точно в потемках, был в поисках: "Крестись и тебе будет дана вера". Это катастрофа, потому что вера так не дается; она дается, но не просто потому, что над человеком совершен обряд крещения. Двух таких людей я знал и принял в православие, но мне пришлось десятки лет работать с ними, чтобы они изжили отчаяние и разочарование, что Бог их обманул. Священник от имени Бога им обещал: "Я тебя окуну в святую воду, и ты получишь веру"; окунули - и ровно ничего не случилось. С одним человеком было еще хуже: это был психически расстроенный человек, ему была обещана не только вера, но и исцеление, и не последовало ни исцеления, ни веры.
Так нельзя подходить; нельзя обещать, что таинства подействуют на человека автоматически. Это не укол морфия, не лекарство, которое подействует, кто бы ты ни был и что бы с тобой ни делалось. В православном учении есть понятие о действительности таинств, то есть о том, что таинство, совершенное законно поставленным священником и преподаваемое человеку, реально. Скажем, Евхаристия: сие есть Тело Христово, и сия - Кровь Христова, - не зависит от веры или неверия принимающего. Но есть и другая сторона: оно действительно, но может быть недейственно, потому что нет почвы, которая бы его восприняла. Когда апостол Павел говорит: Берегитесь, как бы вы не приняли таинство в суд и во осуждение (см. 1 Кор. 11, 29) - речь об этом идет: нельзя принимать таинство в надежде, что что-нибудь да случится. Для этого надо, чтобы в человеке был голод по Богу; тогда путем таинств может случиться то, что не может случиться путем диалектики, спора и т.д.
Все-таки атеизм связан с очень глубоким реализмом в отношении к миру. Это очень серьезно в атеизме, как и то, что он сам себя оправдать не может. Мне кажется, отношение к атеизму со стороны христианства должно быть внимательное...
Профессор Франк, кажется, в одной из своих рецензий сказал, что единственный подлинный материализм - это христианство, потому что мы верим в материю, то есть мы верим, что она имеет абсолютную и окончательную реальность, верим в воскресение, верим в новое небо и новую землю, не в том смысле, что все теперешнее будет просто уничтожено до конца, а что все станет новым; тогда как атеист не верит в судьбу материи, она - явление преходящее. Не в том смысле, как буддист или индуист ее рассматривает, как майю, как покров, который разойдется, но как пребывающую реальность, которая как бы пожирает свои формы: я проживу, потом разойдусь на элементы; элементы продолжают быть, меня нет; но судьбы в каком-то смысле, движения куда-то для материи не видно, исхода нет.
С другой стороны, у нас не разработано или очень мало разработано богословие материи. Это такое богословие, которое осмыслило бы до конца материю, а не только историю. Учение о Воплощении, например: Сын Божий делается сыном человеческим - и тут идет исторический ряд, наше искупление и т.д. Но мы очень мало говорим, мне кажется, о том, что Слово стало плотью (Ин. 1, 14) и что в какой-то момент истории Сам Бог соединился с материей этого мира в форме живого человеческого тела, - что, в сущности, говорит нам о том, что материя этого мира способна не только быть духоносной, но богоносной. По этому поводу у нас почти нет заключений, и это идет очень далеко и, мне кажется, губительно в области богословия таинств. Потому что в богословии таинств мы утверждаем реализм события (это - Тело Христово, это - Кровь Христова); но материю, которая участвует, мы рассматриваем как нечто мертвое. Мы забываем, что Воплощение Христово нам доказало: материя этого мира вся способна на соединение с Богом, и то, что совершается сейчас с этим хлебом и вином - событие эсхатологическое, то есть принадлежащее будущему веку. Это не магическое насилие над материей, превращающее ее; это возведение материи в то состояние, к которому призвана космическая материя. Когда апостол Павел говорит: придет время, когда Бог будет все во всем (см. 1 Кор. 15, 28 - мне кажется, он говорит о том, что все материальное будет пронизано Божеством.
К сожалению, спор между материализмом в самом предельном виде и христианством не происходит, нет разговора. Есть люди, которые пишут книги, но очень мало случаев встретиться и говорить друг с другом. Есть целый ряд тем, где мы могли бы встретиться, не в том смысле, что мы согласились бы друг с другом, а в том, что мы могли бы говорить о том же. Скажем, первая точка соприкосновения - это человек. Теоретически именно человек стоит в центре мировоззрения или заботы материализма, как и в центре христианского мировоззрения. Какой человек - вот тема диалога. Второе - общество, способное менять индивида. Мы же верим, что Церковь - не как социологическое явление, а как Тело Христово - делает нас причастниками Божественной природы (см. 2 Пет. 1.4). Значит, тут тоже есть какая-то тема. Фейербаховское выражение: человек делается тем, что он ест... Мы верим, что в причащении Святых Таин мы делаемся тем, что Христос есть. Это опять-таки тема, где мы могли бы разговаривать, вместо того, чтобы друг над другом смеяться или друг друга корить. Вероятно, есть и другие темы, о которых я меньше думал. К сожалению, настоящего диалога нет; но есть атеисты, которые хотят диалога, которые не то что согласны на компромисс, но уже с какой-то симпатией или интересом подходят.
...
Можно ли Вас так понять, что в тот момент, когда Христос переживал эту полную богооставленность, Он переживал в самом предельном смысле человечность?
Нет, я бы так не сказал, потому что человек, как Бог его задумал и создал, не был оторван от Него. Оторванность - плод нашей греховности. Но Христос не вступает в область нашего греха, то есть Он приобщается не греху, а его последствиям. Мне кажется, что Христос, с одной стороны, выбрал абсолютную солидарность (если можно употребить такой небогословский термин) с человеком и должен был вместе со всем человечеством испытать богооставленность и потерю Бога и от этого умереть; и, с другой стороны, потому что Он выбрал бескомпромиссную солидарность с Богом, Он был извержен человеческим обществом и должен был умереть вне стен, то есть вне града человеческого, на Голгофе.
В этом направлении мы находим, может быть, картину, реализацию того, о чем говорит Иов: Где тот, кто станет между мной и Судьей моим, положит руку свою на Его плечо и на мое плечо? Где тот, который станет именно в середину, в сердцевину трагедии, которая разделяет Бога и человека? (см. Иов 9, 33). И Бог-Слово вступает в эту сердцевину во всех отношениях, плотски и душевно, и в Себе, внутри Себя совмещает рознь и примирение. Он до конца человек - Он до конца Бог; и то, что между Богом и человеком проходит как явление между двумя лицами, в Нем сосредоточено в одном Лице, и в одном Лице эта проблема разрешается. Но исторически, то есть физически она разрешается отвержением со стороны человеческого общества и богооставленностью.
И у меня вдохновляющая надежда, что можно осмыслять - я не говорю: атеизм во всех его элементах, - но что есть какие-то поиски, которые надо совершать. Не говоря уж о том, что очень многое в безбожии рождено не отрицанием Бога, Какой Он есть, а Бога, Каким мы Его представляем. Если взять историю христианского мира, то можно отшатнуться. Мы так часто - и в нашей отечественной истории, и на Западе - представляли Бога в таком виде, что можно сказать: я не могу признать в Нем свой идеал.
Я как-то прочел лекцию на тему "Бог, Которого я могу уважать". Если бы я не мог уважать Бога, будь Он или не будь, я не выбрал бы Его как своего Господина. Я могу уважать Бога именно ради Воплощения и того, что случилось. А Бога, Которого боятся, перед Которым раболепствуют, - нет, слава Богу, человек не согласен принять, потому что и Бог не согласен, чтобы к Нему так относились; Бог не может нас принять как рабов. Я читал ряд лекций в Кембриджском университете на тему "Бог, Каким я Его знаю"; я выбрал такую тему, потому что она мне позволяла говорить только о том, в чем я уверен, без того чтобы кто-нибудь мог мне сказать: да, но вы не осветили такие-то и такие-то стороны... - о которых я по необразованности, может быть, и понятия не имею, не слыхал. Так вот, я попробовал показать, что Бог достоин нашего уважения, что это не только Бог, перед Которым мы преклоняемся, потому что Он Бог, но такой Бог, Которому можно отдать свою жизнь.
Теодицея потому так часто бывает слабой, что стараются "оправдать" Бога на таком уровне, на такой плоскости, где из Бога делают образ человека, и ничего не остается от Бога в Его величии. Конечно, Бог не требует от нас и не ожидает от нас только поклонения. Когда апостол Павел говорит: Мы стали Богу свои (см. Еф. 2,19 когда Христос после воскресения говорит Марии Магдалине, имея в виду апостолов: Иди и скажи братии Моей (см. Ин. 20, 17 - это значит, что мы стали Ему настолько свои и родные, что должны бы Его знать достаточно; и для этого мы должны продумывать то, что знаем о Нем, ставить перед собой вопросы. Опять-таки, мы грешим против Бога, когда встает вопрос и мы его решаем против Бога без размышления, так же как атеист, потому что в нас есть какая-то доля неопытности, отсутствия опытного знания. Но я не думаю, чтобы Бог гневался, когда мы Ему говорим: Я Тебя не понимаю... Мы легко, часто "оправдываем" Бога: ну, конечно, я недостоин... Само собой разумеется, что мы и вправду часто недостойны, но это можно и в скобки взять, и поставить вопрос себе о Боге или перед Богом в молитве: Господи, я Тебя не могу понять, и это непонимание стоит между Тобою и мной - помоги!.. Мы могли бы в каких-то наших решениях ошибаться, но пока наша ошибка заключается в том, что мы ощупью ищем настоящего ответа, мы не подпадаем под осуждение; осуждение начинается там, где мы просто для удобства или почему-либо еще отказываемся от истины, потому что слишком дорого стоит ее искать

natunchik

это ещё кто кого засунул
человек ведь сам всё это дерьмо учинил, но даже и это дерьмо и окунание в него Б-га стоит приведения к Бытию мира, человека, всех тварей, потому что и радостного и хорошего много и дерьмо не неизбывно.
---
Бог создал человека. Не спросив.
Человек сам учинил далеко не всё дерьмо. Даже, на самом деле, довольно мало дерьма. По сравнению с автором СПИДа, цунами или птичьего гриппа Влад Цепеш выглядит заигравшимся ребёнком.
А если принять легенду об изгнании из рая, то Бог вообще каким-то чудовищем оказывается, типа Синей Бороды. Очень похожая история, кстати.

79lu

что тебе сказать на это?
знаешь что мир тоже в ненормальном состоянии находится? что человек был ответственнен за него и своим грехопадением внёс вражду во вселенную и поработил её дьяволу
на иконе Пятидесятницы мир изображён как человек в царском венце, заточённый в темницу - человеческим грехом
изгнание из Рая - всего лишь последствие вселенской катастрофы.
Можно это истолковать как то, что весь мир бывший Эдемом рухнул, так и то, что человек пав, стал Раю несообразен

rpj2

А зачем богу нужно то деревце с яблочками было?

vamoshkov

Прочитал я несколько статей этого Кураева.
пока не наткнулся на вот это
Тут у меня внезапно появилось жутковатое ощущение, которое бывает, когда разговариваешь нормально с человеком, иногда хочешь возвразить, иногда чуть смешна его речь, и вдруг...
понимешь, что он просто сумашедший.

defaler

И что, ты поспешил поделиться со мной этой новостью? Вперед на сайт Кураева - там есть форум, выскажи ему свои претензии.

rivenandko

он не сумасшедший, а православный. что временами бывает еще более запущенней...

rada3

>Бог создал человека. Не спросив.
Фраза напоминает о дискуссии между профессором Преображенским, Шариковым и Швондером..
что-то вроде, дословно не помню: "Никто вас и не просил из меня человека делать, я согласия на это не давал, а-а ..равно и мои родные" (мсье Шариков)

rada3

Ты бы прежде чем вешать ярлыки статью до конца дочитал, как и все остальные товарисчи...там вообще-то и критикуется фанатичный поиск и нахождение тог, чего быть не может

rada3

Кстати форум классный и информативный: высказываются все и православные и католики и буддисты и мусульмане и атеисты и т.н. сатанисты

vamoshkov

Дело в том, что, когда мы читаем текст, мы обращаем внимание только на темные значки - буквы. Пробелы между буквами для нас не несут никакой информации. Но не так воспринимает штрих-код компьютер (для которого, собственно, штрих-код и предназначен). В магазине кассир проводит по товарному штрих-коду сканером, который испускает тонкий лазерный лучик шириной в четверть миллиметра. Датчик сканера при этом реагирует на ответный сигнал: если луч попадает на черную полосу, то свет полностью поглощается, назад в сканер отраженный свет не поступает, и тогда компьютер прочитывает это молчание как “1”. Если же луч нащупывает светлую полосу незакрашенной бумаги, пробел, то свет отражается полностью, возвращается в сканер, и датчик реагирует – прочитывая полученную информацию как “0”. Собственно, только эти два знака и существуют для компьютера. Основу компьютерного языка составляет так называемый “двоичный код”: все свои операции компьютер осуществляет через различное чередование импульсов, означающих или 1 или 0. Это значит, что в штрих-коде для компьютера значимы не только линии, но и пробелы, интервалы между ними.
Так вот, цифра шесть кодируется следующим чередованием знаков: 1010000 (штрих-пробел-штрих-пробел-пробел-пробел-пробел). Другие варианты, предусмотренные ГОСТом: 0000101 или 0101111 (в последнем случае на этикетке над цифрой 6 мы видим толстую сплошную черную полосу). В любом случае для штрихового начертания цифры 6 требуется нанести 7 знаков (две черты плюс пять пробелов, разделяющих эти черты между собою и отделяющие их от соседних цифр). Это значит, что для прочтения числа 6 компьютер должен получить серию импульсов от 7 знаков (модулей). А ограничительные линии, в которых обычно и видят тайные шестерки, состоят всего лишь из трех знаков: штрих-пробел-штрих (101 то есть менее чем наполовину соответствуют той комбинации, которая обозначает 6. Кроме того, комбинация 101 входит и в написание таких цифр, как 3 и 5 (которые отличаются друг от друга комбинацией пробелов вокруг этих линий). А потому говорить, что ограничительные линии “похожи на шестерку” – все равно, что говорить, будто начертание цифры 5 похоже на шестерку, и потому число 555 тоже является сатанинским. Буква б тоже похоже на цифру 6. Но это не значит, что если в строчке трижды встречается буква б, то эту строчку стоит вымарывать как “сатанинскую”…
Итак, в штрих-коде нет сатанинского числа 666
/////
о чем он вообще?
какая ему разница какими числами оперирует программа, если он в этом все равно ниче не понимает?

Seka

Проблема в словах. Проблема в способе говорить и думать.
Говорить:
"Бог создал мир"
"Бог ответственен перед миром"
"Бог страдал за нас на кресте" и.т.д.
некорректно и неточно. Потому что эти слова не отражают сути феноменов.
Слова "мир, ответственен, создал, страдал" имеют вполне определенное ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ значение. Предложение "я создал сообщение на forum.b.gz.ru" - корректно, оно отражает суть явления, "он страдал от любви к девушке" - тоже корректно. А вот предложение "бог создал мир" - некорректное, это лишь тень, дающая намёк на реальное событие, но не описывающее его сути. Далее, оперировать этими "человеческими формулировками" и посредством анализа логики (человеческого метода исследования) и пр. строить новые выводы о существе явлений неправомерно вдвойне. Эти интеллектуальные упражнения могут быть остроумны и даже гениальны, но наврядли верны.

rada3

Дело в том, что некоторые верующие в приступе религиозного азарта или фанатичного ослепления (что ли..) начинают видеть зло там, где его нет или, сами того не ведая, доводят до абсурда возможную опасность для верующего. Это и разговоры о вреде рок-музыки, и о запрете смотреть ТВ, и поиск метки дьявола в акцизах или штрих-кодах и т.д. К сожалению в число таковых входят не только малограмотные бабушки, но и некоторые священнослужители. Так, что вся эта ерунда обретает подчас серьёзный размах, забивает головы новообращённых. Естественно, это не способствует нормальному восприятию РПЦ, и у части окружающих и наблюдающих всё это вызывает либо смех, либо жалость. С такой глупостью и пытается бороться Кураев

rada3

>Слова "мир, ответственен, создал, страдал" имеют вполне определенное ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ значение.
Но ты забываешь тот факт (если он для тебя конечно является фактом что Иисус Христос есть Сын Божий, Богом и Человеком, т.е. применяя вышеназванные категории "мир, ответственен, создал, страдал" мы не совершаем неточности, потому как всё это нормально укладывается в наше представление о нём, как ЧЕЛОВЕКЕ

Seka

Иисус Христос был Сыном Божьим

rada3

облажался - исправил, Спасибо

Seka

Да я не про то. Формулировка "есть сын" не отражает адекватно отношений бога и Христа.

defaler

А Христос и есть Бог. Бог-Сын, одна из ипостасей Троицы.

rada3

Я так понимаю, что ты имеешь в виду: слово произнесённое - уже ложь, а мысль обуманная - искажение? Что-то близкое к византийскому исихазму (если я не ошибаюсь) и апофатике. Если интересно - посмотри
http://www.pravoslavie.ru/jurnal/apophatika.htm

79lu

Во-первых, если бы там были цифирки эти, это было бы антихристианское хулиганство и повод для масс православных ультрас не трогать ничего с этими штрих-кодами.
Далее, Вы, дяденька, слишком самонадеяны, полагая, что когда человек дурак, это нечто выдающееся. Человек - дурак и это норма, обиднее всего это осозновать в отношении себя. Для чего и существует ритуал высмеивания в идиотизме других. Однако ж узрев достаточную степень дурости в себе и проникнувшись неким трезвым взглядом на мир, можно увидеть столько идиотов, что волосы дыбом встанут...
есть некоторое эмпирическое наблюдение, что в организациях религиозного характера степень идиотизма отдельных граждан как бы и возрастает. Однако более внимательное отношение к жизни и наблюдение за гражданами показывает, что сей идиотизм - дремлющий, до вступления в религиозную организацию сдерживаемый общественными правилами или условностями. В соответствующей организации человек, понимает, что жизнь его обновилась и раскрепощается. Плюс дурачок-комсомолец или дурачок сатанист воспринимаются обществом вполне терпимо, а вот отрекается он от своих взглядов и вступает в РПЦ и начинает воплощать свой идиотизм на новой почве - и это уже всех волнует. А зря - сами со своим дерьмом разберёмся...

zuzaka

> повод для масс православных ультрас не трогать ничего с этими штрих-кодами.
Был такой поезд Симферополь-Москва, номер 666. Наверно, православные на нем не ездили?

rada3

перечитай пост ещё раз

79lu

Батенька,
если Вы уж так загибаете, то "он страдал от любви к девушке" - не факт, что корректно:
он страдал от любви к себе, перенося реальность события на девушку?
он страдал от нелюбви девушек к нему, вообразив себе, что кого-то полюбил?
он страдал от того, что клинический идиот, облекая своё страдание в стереотип любовного страдания?
"я создал сообщение на forum.b.gz.ru" также весьма поверхностно, надо спросить у программистов что там и где создаётся, в какой кодировке, посредством чего, и где визуализируется
наконец вообразите себе создание сообщения глазами Б-га... как сказал один мой друг, если бы мы увидели ложку так как видит её Б-г, мы бы с ума сошли
Наша вера предполагает, хоть и ограниченную, но адекватность человеческих представлений сути событий, то есть мы верим в познаваемость мира и не стесняемся оперировать человеческими понятиями, другие у нас и не получатся. Может это не соответствует Вашей вере, но это не наша проблема
Наконец, речь в тексте идёт не о логических заключениях из человеческих представлений, а о вещах, познанных опытно, и излагаемых связным логическим образом для того чтобы их понять было легче

79lu

нынешние бы не поехали,
есть некая правда в этом древнем фундаментализме - не касаться ничего отмеченного язычниками или знаком сатаны
была байка, что поезд с таким номером в Осташков ходил и всё было нормально пока на всякий случай его 665 не сделали - тут то с ним и авария приключилась

79lu

Во-первых, Он есть Сын Б-жий
во-вторых, Он же - Сын человеческий
в третьих, на то что ниже, слово Сын - есть указатель (не определение) на тайну отношений внутри Б-жества и, воспринятое в христианском контексте, это слово предполагает одновременный учёт ряда негативных определений - чем и кем не является Сын Б-жий, сформулированных на Соборах вплоть до Паламитских

Seka

Наша вера предполагает, хоть и ограниченную, но адекватность человеческих представлений сути событий, то есть мы верим в познаваемость мира и не стесняемся оперировать человеческими понятиями, другие у нас и не получатся. Может это не соответствует Вашей вере, но это не наша проблема
Познаваемость мира - да, пожалуйста. Познаваемость бога методами познания мира - нет, звучит неубедительно. Если бы вся ваша вера была "Я верю в бога", а всю остальную громадную по объему "божественную" атрибутику - принимаю, но готов от нее в любой момент отказаться - это было бы честно. А так, ваш "очеловеченный" бог (очеловеченный логикой моралью и пр.) - это, мне кажется, нарушение вашей же первой заповеди.
Наконец, речь в тексте идёт не о логических заключениях из человеческих представлений, а о вещах, познанных опытно, и излагаемых связным логическим образом для того чтобы их понять было легче
Что за опыт? Как он соприкасается с богом?

79lu

Также верим в то, что Б-г даёт нам возможность познать его - в каких-то пределах, в каких-то многочисленных формулах и формах, но даёт, открывается нам в меру наших возможностей. Каким-то ограниченным образом можно познать немного Б-га и через сотворённый им мир.
Об опыте смотри здесь:
параграф 8, возможно 7-й тоже пригодится. Опыт Б-гоприсутствия, Б-гопознания, созерцания. На этом в общем-то вера строится, а не на логических каких-то утверждениях. Все формулы, догматы, слова и прочее либо пытаются отразить этот опыт либо определяют его - вот здесь уже не он, здесь уже нечто другое.

79lu

также смотри здесь:
О СОЗЕРЦАНИИ
1
Есть две темы сейчас на Западе, которые в духовной жизни представляются трудными и вызывают напряжение. Это, с одной стороны, вопрос о том, как жить и действовать христианину, и с другой стороны - есть ли еще какое-нибудь место для созерцательной жизни; каким образом можно жить в гуще жизни и выполнить свое призвание к созерцанию; как можно быть созерцателем и вместе с этим не уйти куда-то внутрь себя или в какую-то вещественную, пространственную пустыню.
И вот мне кажется, что Евангелие нам дает творческое и замечательное разрешение этого противоположения, только при условии, что мы не будем изначально определять деятельность и созерцание в несовместимых терминах. Если мы начнем с того, чтобы их определить несовместимо, мы, разумеется, не сможем их нигде свести.
Обыкновенно деятельность определяется своим предметом: деятельность врача - это забота о больных; деятельность юриста - это определенный круг юридической работы и т.д. И человека в этом деле часто забывают; забыт тот, кто делает, а помнится только дело. Кроме того, значительность дела по мирским, обычным масштабам измеряется успехом. Эта терминология успеха и поражения или провала играет сейчас, думаю, громадную роль везде, потому что это человеческие, а не общественные категории. И она создает громадные проблемы, потому что неудачник клеймится как обществом, так и своей совестью; но неудача-то измеряется успехом, который, в свою очередь, измеряется внешними критериями.
Что касается созерцательного момента, мы так привыкли, что созерцание связано с определенной формой жизни (скажем, созерцательное монашество - это пустыня, затвор, монашеская келья, это уход из жизни что нам больше не представляется естественным думать о созерцательной жизни в самой сердцевине общественной деятельности. И здесь возникает противоречие, которое нам надо разрешить, если мы хотим быть христианами, потому что мы не можем вести христианскую жизнь вне созерцания, ибо нет познания Бога и общения с Ним вне хотя бы созерцательной установки. Самое созерцание - это дар Божий; но та установка, благодаря которой созерцание может случиться, может быть дано, - она зависит в значительной мере от нас. И вот мне хочется продумать с вами немного вопрос о том, прежде всего, что такое деятельность для христианина.
Вообще-то говоря, для христианина деятельность, созерцание, молитва, все, что составляет его христианскую природу, заключено во Христе, то есть все, что в нас не совместимо и не совпадает со Христом, это еще в нас не христианское.
Если мы молимся как бы наперекор воле Божией, - что делается нами постоянно, когда над нами властвуют желания, мечты и мы говорим: “Господи, дай! Дай! Дай!” - зная, что это не в плане строительства Царства, что это только в плане моей личной жизни, - мы вне Христа, или вернее, мы становимся в другое положение по отношению к Нему: это уже не то положение, где мы с Ним участвуем в спасении мира, участвуем в жизни Бога, спасающего мир. Какова же была деятельность Христова?
Во-первых, она не определялась предметом; она определялась милосердием, любовью, жалостью. Все случаи исцелений, которые мы находим в Евангелии (воскрешение сына вдовы Наиновой или Лазаря все чудеса, которые Христос творил над природой (как умирение бури на море Тивериадском определяются только одним: Ему жалко, в самом сильном смысле этого слова, жалко погибающей твари, и Он вступает и что-то делает по милости, по милосердию. Но никогда в центре не стоит самое дело. Он никогда не творил чудес ради того, чтобы совершить чудо. Он не определил Себя в истории человечества как целителя, как того, кто может привести в гармонию природу, того, кто может превратить камни в хлебы, того, кто может взять такую власть над человеком и над миром, чтобы создать искусственно, силой Царство Божие: так оно именно не может быть создано.
А второе - выражаясь по-человечески и, конечно, несколько грубо: если кто был неудачником, то это Христос, потому что если посмотреть на жизнь Христа и на Его смерть вне веры - это катастрофа. Вот человек, который всю жизнь ошибался в том, что Он Собой представляет. Он верил, что Он - Бог, и ошибался. Он творил дела милосердия - и те самые люди, над которыми Он их творил, рано или поздно от Него отворачивались; и когда пришло время входа Господня в Иерусалим и наступили Страстные дни, та же толпа, которая вокруг Него роилась, которая от Него ожидала чуда, исцеления, милости, учения, повернулась против Него; и после страшной Гефсиманской ночи начинается Страстная неделя и, в конечном итоге, гибель. (Я говорю сейчас как человек, который не знает о Воскресении Христа.) В конечном итоге - совершенное поражение. Он умер как преступник; Он не умер как герой или мученик; Он не умер за идею; Он умер, потому что Ему приписали политическую недоброкачественность, Он - опасный политически и общественно человек, и Он с другими ворами и разбойниками был распят. Причем, в нашем представлении, распятие именно благодаря Христу приобрело совершенно новое значение. Для нас крест, распятие - знак чего-то великого; но в ту эпоху распинали преступников, это было то же, что на плаху послать человека. В этом не было ничего особенного, тысячами распинали людей; это даже не было зрелище особенное, а зрелище, к которому люди привыкли; ни нового, ни исключительного ничего не было, Он не был ничем выделен и погиб. И люди ходили вокруг креста и говорили: Ну что? Говорил, что Ты - Сын Божий. Если на самом деле Тебя Бог любит, пусть снимет Тебя сейчас с креста. Ты говорил, что Он к Тебе имеет особое благоволение: сойди с креста - мы поверим...
Так что говоря о деле Христа, о том, как Он действовал, можно сказать, во-первых, что Его деятельность ничуть не определялась предметом. Он не искал быть целителем, чудотворцем или чем-нибудь особенным. Единственным двигателем была любовь, милосердие, сострадание, заботливость, причем настолько неразборчивая, что Его и за это упрекали: Он спасает из подонков тех, которые ими и должны бы оставаться, чтобы люди приличные не терлись о них в обществе. И, с другой стороны, Он поражен по всей линии, неудачник во всем.
В этом отношении мы должны быть очень осторожны, когда думаем о христианской деятельности как о такой деятельности, которая целесообразна, планомерна, успешна, которая обращена к определенной цели и ее достигает, которая так проводится, что венчается успехом. Это не значит, что успех, планомерность, целесообразность не соответствуют христианской деятельности, но не в них сущность христианского момента, Христова момента в деятельности. Сущность его в том, что Христос во всей Своей деятельности, в каждом слове, в каждом деле, во всем Своем бытии выражал, делал конкретной, реальной волю и любовь Божию. Христос был как бы Божественным действием. Это был Бог действующий, Бог в движении, динамика Божественная в плоти. И это очень важно, потому что характерная черта христианского действования - не активизм, а то, что кроме христианина никто не может быть посредником, проводником прямого Божественного вмешательства, потому что нам дано знание, определенное знание. Христос нам сказал: Я вас больше не называю рабами, Я вас называю друзьями, потому что раб не знает, что делает его господин, - вам Я все сказал (Ин. 15,15). Вот принципиальная основа; то, что каждый из нас в частности не способен к этому от себя, изнутри, говорит только о том, что у нас нет той глубины приобщенности уму Христову, о которой говорит апостол Павел (1 Кор. 2,16 нет чуткости к водительству Святого Духа. Но принципиально это не меняет ничего; ни отдельный христианин, ни какая бы то ни было христианская группа людей, ни Церковь через большое “Ц” или даже церковь через самое маленькое “ц”, то есть любая конкретная христианская община, даже как бы бездарная, - не может о себе иначе думать. Наше призвание - быть тем местом, где Бог свободно действует, и теми людьми, через которых Он действует свободно.
Но когда именно встает вопрос: откуда же может христианин - будь то Церковь в целом или кто-либо в отдельности - быть таким Божественным действием, проводником, посредником такой Божественной динамики? Думаю, мы находим ответ на это тоже в Евангелии, если обратиться к образу Христа. Помните, в пятой главе Евангелия от Иоанна, которая читается на отпевании, в конце говорится: Якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть, ибо Я не ищу воли Моея, но воли пославшаго Мя Отца (Ин. 5,30). Именно: как Я слышу, так Я сужу; то, что Я слышу, Я повторяю, и это - Божественный суд; и потому Я это делаю, что не ищу Своей воли, Я не ищу того, чтобы выразить Сво мнение, Свое желание, Свое волеизъявление; Я прислушиваюсь, и Мои слова выражают то, что Бог говорит. Вот здесь - таинственная и основная связь между глубинами молчания и произнесенным словом.
Один анонимный подвижник XI века, который оставил довольно мало писаний, но интересных, говорит: Если мы имеем право по справедливости, согласно Священному Писанию, называть Христа Словом Божиим, то мы можем сказать, что Бог - это то бездонное молчание, из которого Оно рождается в чистоте... И это очень важно, потому что связь между словом и молчанием имеет огромное значение. Один из подвижников Церкви эпохи отцов пустыни, Авва Памво, был как-то призван своими братьями сказать приветственное слово навещающему их епископу. Он отозвался: Я ему ничего не скажу... - Почему? - Потому что если он не может понять моего молчания, ему никогда не понять моих слов... Мы обманываемся, когда думаем, что общаемся друг с другом через слово. Если между нами нет глубины молчания, слова ничего не передают, - это пустой звук. Понимание происходит на том уровне, где два человека встречаются глубинно именно в молчании, за пределом всякого словесного выражения. И вот о Христе этот монах говорил, что Он - Слово, которое до конца выражает содержание такого молчания. Не слово, которое рождается из внутренней тревоги (как часто мы говорим не из глубины, а от какой-то поверхностной ряби в нашей душе а то слово, которое рождается, когда, говоря из человеческого опыта, человек или сам войдет внутрь, в глубокую молчаливость, или когда, бывает, нам дается молчание. Когда вдруг на нас, как благодать, сходит такая тишина, такая внутренняя умиротворенность и молчание, что если два человека охвачены таким молчанием, они сначала не могут даже говорить друг с другом, потому что сознают, что любое слово разобьет это молчание, оно разлетится вдребезги с ужасным треском, и ничего не останется. Но если себе дать молчать дальше и дальше, то можно вмолчаться в такую тишину, когда знаешь, что теперь, на этой глубине молчания, можно говорить, не нарушая его, а придавая ему словесную форму. И вы наверное замечали, как тогда говоришь тихо, спокойно, как выбираешь слова, как ничего не оставляешь случайности и лучше оставляешь что-нибудь недосказанным, чем пересказанным; потому что каждое слово должно быть правдой о том, что содержит молчание.
2
Возвращаясь к цитате: Якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть... Христос был именно так молчалив, что мог слышать, и так слышал, что мог произносить слова, которые были Божии. В этом смысле Он - Божие Слово во всех отношениях, каждое Его слово есть Божие, не потому только, что Он Бог, а потому, что то, что Он говорит, идет из недр Отчих.
И то же самое относится к Его действиям. Есть разные места в Евангелии, где указывается мимоходом, что Бог, Который почил от дел Своих в седьмой день, не оставил мир на произвол судьбы. Творческое Его действие кончено, но промыслительное действие, Его труд над спасением мира продолжается. И есть ряд мест, где говорится, что Бог и доселе творит: Он показывает Мне дела, и Я их творю (Ин. 5,17-20). Опять-таки, то, что по отношению к слову есть молчание и слышание, здесь - та углубленность, которая дает Христу видеть действующего Бога, видеть невидимое действие, как бы чистую динамику Божественную в этом мире, и воплощать, внедрять Божие действие в тот мир, в котором мы живем. Вот почему Христовы действия, Христовы слова так совершенны, и вот что они собой представляют. И наше призвание как христиан - так обладать умом Христовым, так быть движимым Духом истины и Духом сыновства, так уметь слушать и вглядываться, чтобы наши действия были действиями Самого Бога, которые Он творит через нас. Один из пророков, кажется, Амос, говорит: пророк - это тот, с кем Бог делится Своими мыслями. Мы призваны так быть пророками: не в том смысле, в котором мы говорим о пророчестве как бы о даре предсказания, - не в этом дело. Можно ничего не предсказывать, но тот, кто за Бога говорит вслух Божественные слова, есть пророк в этом смысле.
Это нас подводит к вопросу не о том, как бы специализированном, созерцании, которое описывается в житиях святых, в пустыне, в затворе, а о той основной созерцательной настроенности, которая принадлежит всякому христианину - если только он христианин: или как намерение, или как что-то уже начинающееся, или как что-то, чем мы обладаем. И вот об этом я хочу сказать еще нечто.
Слово “созерцание” в строгом, аскетически-мистическом словаре относится к созерцанию человеком Самого Бога; “теория” по-гречески - это именно созерцание Бога. В расширенном смысле, однако, можно думать о созерцании как видении и Бога, и Его путей, и становления Его твари. Скажем, митрополит Филарет Московский в одной из своих проповедей на Рождество говорит, что тот, у кого сердце чистое, глядя на мир, видит почивающую на нем благодать Божию, видит как бы сияние благодати; тот мир, который мы видим тусклым, потухшим, оскверненным, может быть путем к созерцанию через тварь присутствия Божия. Это не чистое созерцание Божественной природы, сущности, но это видение Бога, потому что сияет в твари - именно благодать, Он; и поэтому я буду употреблять слово “созерцание” в таком расширенном смысле. Созерцание предполагает определенное расположение духа, оно предполагает способность слушать и способность видеть; поэтому оно требует от нас установки на то, что когда я слушаю, я хочу слышать, и когда я смотрю, я хочу видеть. Это кажется очень плоским замечанием. На самом деле это очень редкое состояние: мы не смотрим с целью видеть, и мы не слушаем с целью слышать. Мы видим очертания - и ни на чем не останавливаемся; мы слушаем слова - и за словами не улавливаем глубин чувств или мыслей. Вы, наверное, замечали: бывает так, что вы устали и вам не хочется ввязнуть в чью-нибудь жизнь. Встречаете вы кого-нибудь, спрашиваете: “Ну как сегодня?” И тот потухшим голосом, с мертвым выражением лица вам говорит: “Все хорошо”. И вы не отзываетесь; его слов достаточно, их-то вы и ждали, он вас освободил от необходимости взять его тяготу на себя, вы свободны... Если бы мы были честны, то сказали бы: “Неправда; у тебя взор потух, голос мертвый, по всему я вижу, что совсем не ладно. То ли страх в глазах, то ли еще что-то”. Мы могли бы открыть в нем целую жизнь, но часто не делаем этого, потому что увидеть - значит взять на себя солидарность, ответственность; так войти в жизнь другого человека, как заповедует апостол Павел: Друг друга тяготы носите (Гал. 6,2). То же самое можно говорить о том, что мы видим и слышим, во всех отношениях. И поэтому воспитание в себе способности видеть и слышать начинается не тем, чтобы открыть глаза и уши; оно начинается в момент, когда мы решаем доброй совестью относиться к ближнему и к Богу - Он тоже нам ближний. Слушать, смотреть, молчать; всматриваться, пока мы не увидим, вслушиваться, пока мы не услышим; не уходить никуда от вставшего перед нами вопроса: что в этом человеке, что в этом Боге, что в этом слове, что в этом действии?
Знаете, есть люди, которые любят природу, зверей. Они выходят рано утром, чтобы уловить первые движения просыпающегося леса или поля. Если вы хотите что-то уловить, вы должны встать раньше, чем другие звери, пойти так, чтобы весь лес не проснулся от ваших легких шагов, сесть где-нибудь, чтобы быть как можно более незаметным, и в себе совместить как бы парадоксальные состояния: с одной стороны, такой живости духа, такого внимания, чтобы ничто не могло избежать вашего взора или слуха, но с другой стороны, такой гибкости, чуткости, чтобы все отзывалось в вас. Это парадоксально в том смысле, что это не пассивность и не активность. Это не пассивность, потому что, если мы пассивны, на нас как бы налагают печать, которую мы замечаем только тогда, когда она уже глубоко врезалась; а активность - это такое состояние, когда мы идем навстречу событию. Но навстречу неизвестному событию нельзя пойти, вы не можете пойти навстречу неопределенному звуку, который придет неведомо откуда. Епископ Феофан Затворник это выражал иначе; он говорил, что для духовной жизни человек должен быть как натянутая струнка, но не перетянутая, потому что если попробовать перетянутую струнку тронуть пальцем, она лопнет: разорвется и застонет. А если она будет не натянута, она никогда не даст чистого звука: она будет висеть, шуметь, гудеть, но не звучать. И вот это - состояние как бы предварительное к созерцанию: чтобы любое прикосновение к нам было воспринято и вызвало ясный, чистый ответ внутри нас. В молитвенном порядке - это молчание, в порядке действия - это способность вглядываться и понимать.
Как я уже сказал, строго говоря, созерцание относится к Богу и имеет место при углубленной молитве, когда Господь его дает, в тех состояниях, когда человек вдруг чувствует Божие присутствие с такой силой, что все остальное уходит из его сознания. Я могу вам дать пример из наших дней. В 1938 году на Афоне умер старый русский монах Силуан. О нем написана книга на русском языке, которую, вероятно, некоторые из вас знают. Он писал довольно много писем нам в Париж. В одном из этих писем (не помню, попало оно в книгу или нет) рассказ идет так. Силуан и некоторые другие старшие монахи, которым был поручен надзор над монастырскими рабочими, сидят за столом, и один из монахов ему говорит: Слушай, отец Силуан, что ты делаешь со своими работниками? Мы за своими смотрим все время, и они все делают, как могут, чтобы отлынивать от работы. Ты же никогда за ними не смотришь, а они все тебе выполняют... И его ответ был таков: Я ничего не делаю. Я прихожу утром, встречаю этих работников, и мне делается их так жалко: это же русские мужички, русские ребята девятнадцати, двадцати, двадцати одного года, которые оставили свои деревни, покинули родные поля, родные леса; больше того: матерей, отцов, молодых жен, новорожденных детей, - и пришли на Афон работать, потому что слишком бедно было дома, и какие-то гроши зарабатывают с тем, чтобы через год или два вернуться к себе... Мне их жалко, - продолжает Силуан, - и каждому я говорю какое-нибудь слово, чтобы у него на душе тепло стало. Каждому раздаю работу, которую, думаю, он может выполнить. А потом ухожу к себе в келью, и пока они будут работать, я о них молюсь... Дальше он рассказывает о том, как он молится. Он говорит: я становлюсь и начинаю просто перед Богом плакаться о каждом из них. Я говорю: Господи! Посмотри на Николая. Ему всего-то двадцать лет. Как тоскливо ему здесь, пришельцу из северной России! В деревне он оставил молодую жену и годовалого ребенка. Как ему должно быть страшно за них: мало ли что может случиться; а он же неграмотный, и жена неграмотная, и год он о них ничего не будет знать, и что он еще встретит, когда вернется... И так, - говорит, - я Богу рассказываю о Николае, о его жене, о их младенце, о деревне, о его страхах; и по мере того, как я молюсь, я начинаю ощущать близость Божию. Это сознание, это чувство близости Божией так нарастает, что в какой-то момент оно захлестывает все, как волна, и я уже не могу и вспомнить ни Николая, ни его жену, ни деревню, ни ребенка - ничего, и меня куда-то уносит, как потоком, в глубины Божии. И когда я дохожу до какого-то места в этих глубинах Божиих, я встречаю Божественную любовь и в ней - Николая, его жену, ребенка, деревню, родных, все их страдания; и уже Божественная любовь меня возвращает на землю и заставляет меня молиться. И снова нарастает чувство Бога, и снова я отрываюсь от земли, и снова уношусь в глубины, где снова нахожу тех же людей, ради которых Сын Божий стал сыном человеческим...
Здесь созерцательная молитва начинается с чего-то очень простого: с жалости, с сострадания конкретному человеку; это не некое Божественное откровение о чем-то, это - Николай, его молодая жена, - и вот нарастает такое чувство. Но оно дается подвигом молитвы, дается чистотой сердца, дается всем содержанием христианской жизни.
Кроме того, есть другие как бы подходы к этому. Другой, не непосредственный подход к Живому Богу - это подход к живому слову Божию, к Священному Писанию; при условии, что мы его будем читать действительно, как мы читаем живое слово, когда получаем письмо от человека, которого мы глубоко любим, каждое слово которого для нас значительно, важно, каждое слово которого мы будем потом носить в сердце, как песнь. Мы не разбираем это письмо по словам да по слогам, мы не отмечаем, что здесь неясно написана буква, а здесь должна быть запятая, а тут ошибка в правописании. Мы слушаем, читаем это письмо, и слышим всю живую человеческую душу. Каждое слово бедно по сравнению с тем, что оно может нам дать. Это не означает, что мы читаем между строками; это другого рода упражнение. Потому что между строками можно вычитать то, чего человек в строку никогда не клал; а мы читаем с таким открытым сердцем, с такой лаской, с такой любовью, что сказанные слова звучат по-иному, причем звучат-то они, только если мы любим. Если любви нет, мы их читаем с иным ударением. Помню человека, который получил телеграмму от сына и пришел в уныние. Показывает жене: Смотри, три недели отсутствовал, ни слова не писал, а теперь прислал телеграмму: “Папаша! Пришли мне денег!” Мать посмотрела, говорит: Да нет, ты не так прочел; он пишет: “Папаша, пришли мне денег...”<На бумаге невозможно передать интонации: сухую в первом чтении и нежную во втором (Примеч. ред.)>
Мы можем так же бездарно или чутко читать Священное Писание. Можно его разбирать, а можно его воспринять. И вот нам надо учиться читать; надо читать, сознавая, что Сам Бог к нам обращается с этим письмом. Что Он говорит мне в этом письме - моей душе, моему сердцу, моему сознанию? К чему Он меня зовет? Причем не так: Вот, выделяю заповеди и буду выполнять, принимаю к сведению и исполнению, - так мы не читаем письма от любимых нами людей; а читать, как письмо, где дышит человеческая жизнь, которую мы всю принимаем и на которую отзываемся душой, телом - всем.
И еще нам нужно научиться созерцательно, то есть именно вдумчиво, внимательно прислушиваясь, приглядываясь, относиться к жизни. Часто жизнь нам представляется, как незаконченная ткань, и мы смотрим на нее с изнанки, словно мышка, которая бежит, смотрит наверх и видит: натянута ткань и какая-то нелепость; рисунка нет, все какие-то нитки висят в беспорядке. Мы порой смотрим на жизнь так, и она нам кажется бессмысленной; мы с изнанки на нее глядим: нет узора, нет цели, нет движения, только какие-то монотонные линии, которые прерываются узлами, откуда висят неотрезанные нитки. Это мы делаем просто потому, что жизнь видим на разных уровнях. Есть Божий уровень, есть очень простой человеческий уровень, и есть какой-то средний уровень, скажем, газетный. Жизнь по газете - это выборка из всего, что может поразить человека. Если взять газету и посмотреть, на что похож сегодняшний день в мире, то он состоит из конфликтов разного рода. Личных конфликтов (украл, убил общественных конфликтов, военных конфликтов, конфликтов природы (землетрясение, пожар и.т.д.). И все конфликты, - и без всякого разрешения. Это в каком-то смысле видение ткани со стороны мыши. Это видение, которое недостаточно большое и недостаточно маленькое. Оно недостаточно большое, потому что нет ключа, который давал бы, указывал бы перспективу и пропорцию вещей; все равно важно, лишь бы было довольно жутко или поражало; и недостаточно мелко, потому что это больше человеческого размера, но не на человеческий масштаб.
Есть другой подход; Библия, Священное Писание - это видение той же истории человечества, но с совершенно странной точки зрения: с Божией. Вот читаете Священное Писание. Царь такой-то правил сорок шесть лет. “А! - думает историк, - ну, тут-то можно что-нибудь узнать, сорок шесть лет правил - что-нибудь да случилось”. Библия нам говорит: в его время стали строить капища на верхушках гор, и напали на Израиль соседи. И добрый историк пожимает плечами: какой интерес в том, что строили капища на верхушках гор? Неужели сорок шесть лет царствования сводились к тому, что это случилось? - Именно, сводится к тому, ибо вся сущность его царствования в том, что при нем люди отвернулись от Бога и начали строить капища. А все остальное - совершенно безразлично, потому что ничего не осталось ни от царя, ни от его народа, ни от его городов, ни от того, что было создано руками человеческими. Бог посмотрел - и это действительно ужасно в каком-то отношении: сорок шесть лет жизни - просто пустота. Лишь эти капища нам говорят: вот изменник; отвернулся - и погиб. Тут совсем другое видение истории, пророческое, священное видение истории. И в этом отношении Библия не может заменить учебник истории, но она колоссально интересна, потому что если взять параллельно это царствование в учебнике истории и по Библии, вы видите: суд человеческий - и суд Божий, масштаб человеческий - и Божий масштаб; что важно - что неважно, что значительно - что незначительно. И это иногда заставляет остановиться и крепко задуматься; потому что если вместо того, чтобы сказать “царь такой-то”, вы скажете: “Иван прожил шесть лет, и все что в его жизни имеет какое-то значение, это то, что он построил капище где-то у себя в душе”, - это совершенно другое дело. Создал себе идола: сводка целой человеческой жизни.
Есть и еще один масштаб, который нам очень хорошо известен, но на который мы не обращаем достаточно внимания. Как бы мы ни смотрели на историю, в самой широкой перспективе или в средней мышино -газетной перспективе, есть еще более мелкая перспектива, где вещи снова делаются реальными. Мне вспоминается эпизод из времен войны. Ну, кто-то в нас стрелял, и мы как можно площе лежали - это естественное дело. Сначала было неприятно, что стреляют, но нельзя постоянно напрягаться, постепенно само напряжение заставляет расслабиться. Я лежал на животе, был месяц май, стреляли над головой, я делался как можно более плоским и смотрел перед собой на единственное, что было: трава была. И вдруг меня поразило: какая сочная, зеленая трава, и два муравья ползли в ней, тащили какое-то зернышко. И я загляделся; и вот на этом уровне вдруг, оказывается, есть жизнь, нормальная, цельная жизнь. Для муравьев не было ни пулеметов, ни стрельбы, ни войны, ни немцев - ничего; была крупица чего-то, что составляло всю жизнь этих двух муравьев и их семейств. И вот если бы мы умели быть более внимательными, то заметили бы, что при самых тяжелых обстоятельствах можно сойти на уровень - даже не мыши, а муравья, посмотреть и увидеть, что жизнь все равно есть. Да, все трудности есть, но я дышу, я живу, и тысячи вещей происходят, которые как бы вне досягаемости среднего уровня жизни. Такое видение истории или моей личной жизни, или семейной, или коллективной жизни на уровне Божием, либо наоборот, на таком простом, скромном, человеческом уровне, куда не достигает многое, - это тоже начало созерцательного настроения; потому что это заставляет нас оторваться (или предполагает, что мы оторвались) от напряжения и от суеты, от взволнованности, от того, что вся проблема сводится ко мне: я - в центре. Вокруг целый мир, бесконечно расширяющаяся вселенная, а я в центре - крупица, малюсенькая крупица, но все-таки центр. В момент, когда мы оторвались, мы можем смотреть и видеть сначала муравьев и мураву, а потом можно увидеть, что все-таки и небо есть, и не все время стреляют, и стреляли-то полчаса - и не попали; масса вещей вдруг, оказывается, есть, живых, простых, - потому что мы не каждую минуту умираем. И вот в этой созерцательной настроенности слушания, видения, чувствования себя, вдумчивости все сводится к тому, чтобы научиться смотреть на ткань жизни, всматриваться в жизнь: свою, чужую, нашу коллективную. И учиться действовать только вовремя.
Это я опять-таки поясню образом. Вы, наверное, и участвовали, и видели хороводы. Опоздав, юноша, девушка не кидаются в хоровод; если сразу кинется - разлетится все, разобьется ритм, прекратится движение. Опоздавший останавливается, слушает пение; потом начинает двигаться в гармонии с пением и с движением; и приходит момент, когда весь ритм, вся песнь хоровода так вошла в человека, что он может включиться в хоровод - и хоровод не дрогнет; он просто влился, и хоровод идет дальше. Вот так мы должны научиться глядеть на жизнь - свою, чужую, нашу: через Священное Писание, через такое глубокое сочувствие, сострадание или сорадование с другими, чтобы можно было вступить, не сорвав этого танца, хороводного танца.
Последнее, что я хочу сказать, - о важной роли понятия новизны. Разница между человеческой мудростью, которая нас учит или заставляет действовать по трафарету, и Божественной мудростью заключается в том, что человеческая мудрость всегда основана на опыте прошлого - моего или коллективного: это может быть маленький опыт, несколько десятков лет жизни; это может быть всечеловеческий коллективный опыт, но все равно человеческая мудрость основывается на том, чему меня прошлое научило: если поступить так, то “получается”, “выйдет”, правильно выйдет. Божественная мудрость совершенно иная. Причинность, причина - почему Бог действует именно так - не коренится где-то в прошлом, а лежит впереди. Бог действует не потому что, а ради чего-то. Возьмите, например, самое разительное, типичное действие Божие - Воплощение. Человек создал земной ад. Бог не стал изнутри этого ада его как-то выправлять, чтобы хоть что-нибудь получилось. Да, Он и это сделал: Он дал заповеди, указания, наставления, пророков и т.д., но это ад не изменило; он лишь стал, может быть, немного менее гнусным. Если взять линию основных заповедей Божиих, в начале книги Бытия Ламех говорит: за каждую рану всемеро отомщу, за каждое оскорбление семерых убью (Быт. 4,24). Синай говорит: око за око, зуб за зуб (Лев. 24,20). (Это не значит: бей; это значит: не бей больше, чем сам получил.) А Христос, как бы в противовес древнему Ламеху, говорит: семьдесят раз седмерицей прощай. Вот такой путь от звериной человеческой мести к справедливости, причем жестокой человеческой справедливости - и дальше, к Христову закону; и это, конечно, входит в Божий план.
Но Воплощение - это что-то новое. Бог принимает все, что случилось с нами, и это - неразрешимая проблема. Нельзя создать из падших людей общество спасенных людей: они должны спастись, и тогда будет общество спасенных. И вот Христос вступает в мир. Бог делается человеком - и все, к чему Он приобщился, Он спас и обоготворил. И причина, почему Он стал человеком, не только к том, что человек пал, а в Воскресении, Вознесении, в нашем последнем призвании быть причастниками Божественной природы (2 Пет. 1,4 телом Христовым, храмом Святого Духа. В этом отношении всякое действие христианина эсхатологично, то есть направлено на последнее свершение истории, на Царство Божие уже осуществленное. И потому в действиях Божиих и в действиях святых есть часто непредсказуемость и нелогичность. С точки зрения разума, с точки зрения человеческой, надо было сделать то-то или то-то. Святой, под Божиим руководством, поступает нелепо, бессмысленно, вне контекста; он вносит в какую-то ситуацию нечто совершенно новое и часто как будто не относящееся к делу, но то, что делает старое положение совершенно иным и новым. Вот где, мне кажется, связывается этот момент христианского делания и христианского созерцания.

79lu

и ответы на вопросы
Ведь подвижники, пустынники учились молчать в особых для того условиях. Вся жизнь строилась, направлялась на созерцание...
Они учились молчать в какой-то смысле в идеальных условиях, но далеко не все ими пользовались. Пустыня, одиночество, вообще все эти состояния, положения нелегко даются; нам только кажется: вот уйти бы в пустыню - и так бы я молчал!.. Большей частью уйдешь в пустыню - и все мысли, чувства начинают роиться так, как они не роятся в обычной жизни, потому что сама жизнь не дает им простора. Но, конечно, условия играют большую роль. Только, например, Григорий Сковорода говорил: замечательно в жизни устроено, что все сложное ненужно и все нужное несложно. В этом отношении, если Бог ожидает от нас внутренней стройности, значит, можно ее достичь где угодно и как угодно, а не только при исключительных условиях, иначе только очень немногие могли бы себе это позволить. Но можно “быть в пустыне” и среди людей; иногда среди людей одиночества гораздо больше, чем когда никого нет; не только потому, что люди - чужие, а потому, что очень легко совершенно обособиться в толпе и так нелегко обособиться, когда три человека вместе сидят.
Теперь второе: молчание - это не только состояние, в котором мы не употребляем слов, не производим звуков речи. В основе - это внутреннее состояние, когда мысли улеглись, сердце умирилось, воля устремлена в одном направлении без колебаний; и этому можно учиться в любой обстановке. В тот момент, когда вы знаете, куда идете, когда ваша воля выбрала себе направление и вы держитесь его, тогда вы уже можете волей собрать мысли и чувства вокруг нее, вокруг этого движения. Потому что начинается-то оно с того, что у человека пропадает неуверенность. Большая часть того странного диалога, который у нас идет в голове: “Да - нет; нет - да”, - происходит от того, что мы не знаем, куда идем; когда мы знаем, мы можем думать о чем-то другом. Скажем, когда вы потерялись в неизвестном городе, вы все время думаете: Эта ли улица? Направо или налево?.. Направо или налево?.. Когда вы идете по знакомому кварталу, вы идете и думаете свои думы - и в этом уже какое-то молчание.
Затем, молчание (и душевное, и телесное) происходит или развивается, когда мы отсекаем, отодвигаем от себя беспорядочные желания - скажем, любопытство. Я не говорю о любознательности, а о той страсти знать все ненужное - только бы знать! - которая нас просто извергает из себя самих, мы вне себя живем, потому что не можем успокоиться, пока не узнаем еще и еще что-нибудь. Тут получается тревога ума, тревога сердца; и одно из самых основных упражнений, которым надо научиться, это именно отпустить все, к чему липнет наша душа, - все предметы любопытства, жадности, страха и т.д., - чтобы войти внутрь себя и изнутри смотреть на мир, а не быть, как осьминог, который вытянул свои щупальца на все стороны и держит. Каждый раз, когда мы что-то держим, мы делаемся пленниками, мы теряем больше, чем приобретаем. В тот момент, когда я закрываю руку на часах и говорю: “Мои”, - я потерял руку до плеча во всяком случае, потому что я больше ничего этой рукой не могу сделать, не потеряв часы. Если я то же самое сделаю с умом, сердцем, волей, то я могу сжаться в кулачок на каком-то маленьком идоле, и ничего не останется; поэтому надо отпустить. Это путь к тому, что отцы называют бесстрастностью, что не означает безразличность, а такое состояние, когда мы не бываем в “страдательном наклонении”, когда мы не являемся пассивным предметом воздействия. Ведь почти вся наша жизнь проходит в том, что мы реагируем, но очень редко действуем. Кто-нибудь сказал - мы ответили; что-то появилось перед взором - мы увидели. Но очень редко мы действуем изнутри без принуждения. Нам надо научиться тому, что авва Дорофей называет самовластием: быть внутри и действовать свободно. Не потому отлягнуться, что тебя лягнули, а или лягнуться, или нет - по выбору. Это не уход куда-то вдаль. Один из отцов V века говорил: вернись под свою кожу, живи под своей собственной кожей; ничего другого от тебя не требуется. И тогда можно действовать изнутри, тогда можно достичь молчания. Бывают моменты, когда оно дается, и тогда надо его оберегать и хранить как можно дольше; пропадет - снова искать. Но по мере того, как мы привыкаем и находим как бы путь внутрь, проторивается дорожка; мы уже знаем, как обратно попасть, и можно возвращаться. Возвращение тогда становится если не постоянным состоянием, то нормальным, вместо того чтобы быть редкостью.
Нам кажется, что молчание - скучная вещь, но если раз сильно пережить то, что дает молчание, тогда начинается тоска по молчанию. Это безмолвие, тишина внутренняя - назовите, как хотите. Но мы вырываемся из нее, потому что делается немножко страшновато, мы где-то в промежуточном состоянии: оторвались от одного берега и не причалили к другому. Тут та же самая проблема, как у ранних мореплавателей: проще оставаться в своей деревне и не открывать Америки; но некоторые люди задумывались: А есть ли где-то другой берег? И стоит ради этого по морю плавать... Я не из таких, но, скажем, Колумб искал и думал, что оно того стоит. Вопрос в том, сколько у нас смелости духа. Мы можем сидеть на месте; Бог не принуждает, но Он говорит: Там, где ты сидишь, тебе не очень-то хорошо... Он бы даже прибавил: Если хочешь сидеть, хоть не жалуйся!..
Наверное, все же следует иногда выключаться из внешней суеты?
Это помогает; я даже сказал бы: это порой необходимо. Иногда выскочишь из колеи, и надо что-то сделать, чтобы обратно в колею вернуться; но тут надо учитывать две или три вещи.
Во-первых, что такое покой? В лесу или на поле, или в деревне он помогает нам, но мы не всегда способны его вынести очень долго. Тут надо по лошадке и корм мерить. Кто-то может быть одиноким в течение часа, кто-то - в течение недели, а если перейти за свою грань, то начинается новая тревога, другого рода: тоска по тому, от чего с такой радостью ушел в покой.
Второе: когда мы видим жизнь в ее гуще, когда она бьет со всех сторон против нашего покоя, то мы по контрасту очень многое понимаем. Я бы сказал, что очень многие начали жаждать тишины и покоя, потому что мера беспокойства превзошла все, что они могли вынести. И это нам тоже нужно, потому что, если нам предоставить все лучшие условия, мы не всегда способны их выдержать. Вот длительное одиночество: как чудно! - а я не могу, не могу... Когда бываешь один в течение достаточного времени (я не говорю о часах, а о месяцах) и делаешь попытку войти внутрь, в какой-то момент делается страшно. Из опыта монастырей, из опыта людей, которые пробовали, ясно, что может наступить момент, когда так делается страшно, что люди вылетают из кельи с криком, чтобы кто-нибудь им сказал хоть какое-то слово; хоть бы выругал, что он шумит в коридоре, - все равно, лишь бы разомкнуть то страшное молчание, которое вокруг. Потому что, когда мы начинаем входить в себя, будто в лес уходить, бывает целый период, когда так делается хорошо, что шум ушел. Потом делается немножко одиноко в лесу; потом идешь глубже, и делается темно и жутко; и вечер сходит, и какие-то шаги слышны... И в какой-то момент вдруг ощущаешь, что в тебе пустота; потому что мы привыкли к тому, что мы как бы заселены паразитическими мыслями о ком-то, о чем-то, но мыслями извне. Через какое-то время, после пройденного расстояния все это остается позади; и вот тут начинается пустота. Тогда мы начинаем обнаруживать, что пустота-то - моя, я пуст; и тут начинается пустыня, самая настоящая пустыня, в которой иногда очень страшно. И если идти по этой пустыне, в какой-то момент вдруг видишь, что перед тобой разверзается бездна; конца-края нет этой пустоте, конца-края нет этим потемкам, и не можешь предвидеть, что где-то еще забрезжит свет. И люди возвращаются.
И мне кажется, что тут надо себе дать отчет в том, что происходит. Кентерберийский архиепископ как-то в проповеди сказал, что в каждом человеке есть пустота, которая по своей форме, своим размерам, своей глубине может быть заполнена только Богом. Если мы не знаем этого, если у нас нет представления о Боге или мы не знаем, что есть место Божие, то, когда мы доходим до сознания пустоты, делается очень страшно и мы стараемся заполнить и заполняем эту бездну всем, что может дать тварный мир: знанием, красотой, любовью - чем хотите; бросаем в эту бездну и прислушиваемся: тронет дно или нет.
Келья выносима, только если она больше той внутренней кельи, где ты живешь. У епископа Феофана Затворника есть поразительное письмо, где он описывает, как он привыкал к затвору. Нам всегда кажется: он святой, ему туда и хотелось. В каком-то смысле так оно и есть, но когда он начал к этому приближаться, оказалось, что это совершенно не так просто. Он пошел в монастырь и сначала позволял себе ходить по монастырю, выходить из кельи, подниматься на стены и смотреть на русскую равнину. Потом он себе положил никогда больше не подниматься на стену и не смотреть наружу; вдруг весь мир закрылся стеной, и он обнаружил, что его душа по ту сторону стены, что она не умещается в пределах монастыря, что ему хочется видеть простор, ему хочется дышать ветром, который приходит через просторы русские. Потом он привык, то есть просто по-человечески отвык желать этого. Тогда он себя еще немножко сузил: вместо того, чтобы ходить по всему монастырю, он стал ходить из кельи в церковь и в трапезную. Когда к этому привык, еще ограничил себя, и так постепенно он закрыл за собой келью на двадцать восемь лет. Но это заняло у него долгое время; нам только кажется, что это не так трудно. Найти простор в этой комнате можно, только если живешь в своем сердце, которое еще меньше; тогда комната будет громадная; но если внутрь себя не войти, то весь мир мал.
Поясните вашу мысль о необычайности христианского действия. Значит ли это, что надо поступать или что христианин призван поступать нелепо?
Конечно, встреча созерцания и делания не определяется нелепостью. Я хотел сказать, что Бог действует в истории, привнося туда нечто, что не содержится изначально в данной ситуации.
Вот в этом есть неожиданность и, с точки зрения внешнего человека, чувство какой-то нелепости. Какой же ответ на трагедию мира в том, что Бог стал человеком, да еще погиб на кресте? Понять это можно только верой, каким-то опытом веры.
Христианское действие в таком специфическом смысле может быть действием Божиим, только если мы научимся сознательному отношению к самому Богу, к Его живому слову, к своей жизни, к жизни окружающих людей, когда мы сами делаемся Божиим действием, скажем, руками Божиими, глазами Божиими, голосом Божиим. Замечательно в этом плане определение Иоанна Крестителя у евангелиста Марка, повторение слов пророка Исаии: Глас вопиющего в пустыне (Мк. 1,3). То, что говорит Иоанн, - это настолько не он сам, но именно то, что Бог имеет сказать, что сам Иоанн - только голос, который звучит через человека. Это Божий голос, звучащий через человека; это даже не человек, который говорит божественные слова, настолько он прозрачен; вот пример. Дальше: что мы можем сделать? Конечно, мы не начинаем на вершинах созерцания и не можем сказать: отныне все, что я буду делать, будет Божественным действием. Но я могу сказать: отныне я буду учиться смотреть, учиться слушать человека, слушать свою совесть, слушать слово Божие и т.д. Я буду учиться не кидаться в бой раньше, чем пойму (а мы это делаем постоянно: мы еще не поняли, а уже действуем). Затем надо понять, что означает послушание воле Божией. Послушание означает слушать и перерастать себя самого тем, что приобщаешься к мыслям Бога, к Его волеизъявлениям. В каком-то отношении и в этом - планомерная, осмысленная деятельность христианина, при условии, что она не настолько “планомерна” и “осмысленна”, что Богу там никакого места не нашлось. Иногда бывает, что мы все спланируем для Бога и так тесно все спланируем, так все точно, что единственное, что Бог может сделать, это взорвать нашу схему; чтобы включиться в нее, уже никакого места Ему нет.
На примере подвижников это видно, но трудно это себе представить конкретно, в быту...
Думать, что вы пройдете свой путь безошибочно, просто неразумно. По-моему, святитель Тихон Задонский говорил, что в Царство Небесное идут не от победы к победе, а от поражения к поражению, только доходят те, которые после каждого поражения встают и идут дальше.
Так что, критерий христианской жизни - неудача за неудачей?
Нет, критерий не в удаче и неудаче. Я сказал о Христе, что Он “неудачник” с точки зрения неверующего, который видит Его историю; но с точки зрения нашего опыта веры, это самая потрясающая победа, которая когда-либо была одержана. И вопрос ставится именно о переоценке наших суждений; суть в том, что мы не можем судить об успехе или поражении по человеческим критериям. Апостол Павел говорит: Мудрость человеческая - безумие перед Богом (1 Кор. 3,19). И мы должны быть готовы к тому, что то, что кажется мудрым, окажется безумным, и наоборот: то, что по-видимому успех, на деле - самое большое несчастье, какое мы можем испытывать. Это не значит, что мы будем поступать безошибочно, но мы должны научиться расценивать вещи по новым масштабам, по новой мере.
Из своей жизни лучше бы примеров не давать, но я дам. Когда я был студентом, я одно время страшно увлекался мыслью сделать медицинскую карьеру и решил сдавать специальный экзамен, чтобы получить специальную степень. Я это сказал своему духовнику. Он на меня посмотрел: Знаешь - это же чистое тщеславие. Я говорю: Ну, если хотите, я тогда не буду. - Нет, - говорит, - ты пойди на экзамен и провались, чтобы все видели, что ты ни на что не годен... Вот совершенно другая оценка. Чисто профессионально - это нелепость, никуда не годится такое суждение; а я ему за это очень благодарен. Я, действительно, сидел, получил ужасающую отметку, потому что написал Бог весть что и даже о том, о чем знал. Провалился; был внизу длиннющего списка; все говорили: Ну знаешь, никогда не думали, что ты такая остолопина... И я чему-то научился, хотя это провалило все будущее в профессиональном отношении. Но то, чему он меня тогда научил, он бы меня не научил речами о смирении. Потому что сдать блестяще экзамен, а потом смиренно говорить: Да нет, Господь помог, - слишком легко.
Вы говорили о чтении Священного Писания. Все-таки его редко читаешь, как живое письмо, лично к тебе обращенное. Редко ищешь конкретного совета, указания, непосредственного знания...
Вопрос не в том, чтобы гадать, что бы я сделал, если бы знал. Вопрос в том, чтобы научиться слушать. Если читать Евангелие постоянно, бывают дни, когда что-то “осмысленное” попадается, что и уму постижимо, и сердцу что-то говорит; бывают дни, когда читаешь и думаешь: не понимаю, ничего не понимаю... Это точь-в-точь то, что было во время Христа; Евангелие именно так и строилось. Христос жил, говорил среди толпы. Он всегда отвечал на вопрос какого-то одного человека; Его слова были обращены, звучали лично для этого человека, прямо к нему относились. В толпе были, наверное, люди, у которых этот же вопрос назревал, хотя еще не выкристаллизовался. Когда они слышали этот ответ Христа кому-то, они, вероятно, схватывали Его слова: хотя вопрос задавали не они, но он уже настолько назревал, что стоило сохранить ответ, потому что он скоро пригодится. Были другие люди, которые говорили: Мы не понимаем, о чем Он говорит... И вот первое: мы должны себе отдать отчет, что не каждый день будет нам Бог говорить что-то новое. Он, может быть, сегодня говорит другому, а ты в толпе стоишь и хлопаешь ушами: не понимаю, о чем речь, что это такое...
Затем есть другие места, которые нас, скажем прямо, не очень трогают. В общем порядке мы согласны: раз Бог так думает - почему бы и не так?.. Глубоко это нас не задевает, например, какие-нибудь притчи, которые явно к нашей жизни не относятся. Притча о браке не специально волнует человека, который готовится к монашеству, и наоборот. Есть еще места, на которые мы реагируем отрицанием. Если бы мы были честны, мы бы сказали: Нет, Господи, это - нет, спасибо!.. Помню, я говорил раз о заповедях Блаженства. У меня есть благочестивая прихожанка, которая слушала, слушала и говорит: Ну, отец Антоний, если вы это называете блаженством, пожалуйста, берите его себе, но я этого блаженства не хочу... На самом деле: нищенствовать, плакать, голодать, жаждать, да еще быть гонимым, да еще то, да еще се - и это вы называете блаженством? - Ну, спасибо вам!.. Она хоть прямо, с плеча сказала. Мы большей частью вежливо укрываемся. Мы говорим: Ах, да! - и тут же отворачиваемся: Ну, да, я знаю, вот такой-то святой то-то говорил, другой - третье; я же не святой, поэтому я еще не дорос.
А есть другие места, которые прямо в душу бьют. Помните, на пути в Эммаус ученики говорили: Разве сердце наше не горело в нас, когда Он говорил с нами на пути? (Лк. 24,32). Как услышишь такое место, знай: тебе лично сказал Господь. Причем даже не уйдешь от этого, потому что уже отозвался, сердце уже дрогнуло, ум уже ухватился - значит, никакой возможности нет сказать: это ко мне не относится, - это уже отнеслось. В тот момент, когда ты начинаешь говорить: Нет, нет, - это уже: Да, да... Значит это слово, которое Господь сказал прямо тебе, которое относится к твоей личной жизни, которое ты воспринял всей силой души (сколько там ее есть): в этом соответствие между тобой и Богом, созвучие, гармония. И это значит, что Христос тебе явил один из законов твоей собственной природы: ты вдруг стал сам себе понятен. Он тебе сказал: Разве ты не видишь, каков ты в самые просветленные и углубленные минуты?.. Вот такие места никогда не надо оставлять ни на завтра, ни в стороне: это - закон моей жизни отныне. Возьмите, например, жития святых (мы не святые, но - все может случиться). Услышал святой одну фразу; она его ударила в душу так, что на этом он целую жизнь построил. Антоний Великий услышал, как и многие другие: Оставь все, раздай нищим, уйди, - и ушел, тут же, из церкви; как будто, по рассказу его жития, до конца службы не достоял, потому что, услышав, что ему нужно от Бога, зачем же дальше стоять? Пошел!..
И ученик у него был Павел: он тоже всю свою святость построил на одном стихе из Псалтири. Пришел, спрашивает Антония: Что мне делать, чтобы спастись? Тот говорит: Сделайся монахом. - А это что значит? - Вот, будешь есть впроголодь, пить меньше, чем хочется, спать на голой земле, работать до предела сил и ежедневно наизусть Псалтирь говорить... Павел отвечает: Знаешь, четыре первые условия я всегда исполнял, потому что я всегда голодал, всегда спал на голой земле, никогда не пил вдоволь, и всегда работал сверх сил; а вот насчет Псалтири - невозможно, потому что я неграмотный и не знаю Псалтири. Антоний решил: Очень просто, ты сядь рядом со мной, я буду наизусть говорить, а ты - повторяй. Сели. Блажен муж, который не идет на путь нечестивых... Павел повторил раз-другой и говорит: Знаешь что, я похожу и буду повторять... Пошел и пропал; к вечеру не вернулся, на следующий день не пришел, через неделю его не было. Антоний начал любопытствовать или недоумевать, но искать его не пошел, потому что тогда сам начал бороться с любопытством. Он боролся с любопытством - через сорок лет любопытство совершенно прошло. И тогда Антоний решил, что может совсем спокойно пойти искать Павла, потому что теперь может бесстрастно его искать. И вот, нашел его в пустыне, кинулся на него, держит и говорит: Куда ты делся, что ты за ученик? Один стих выучил и ушел... Тот отвечает: Нет! Сорок лет я стараюсь стать человеком, который никогда не ходит по пути нечестивых... Вот человек, который всю свою святость построил на этом стихе, потому что он так его воспринял. Его ударило в душу: раз это правда, надо быть таким.
Вот с этого и надо начать. А мы все могли бы, вероятно, цитировать десятки мест, которые - о, да! - нас когда-нибудь взволновали. А потом мы успокоились - до следующего места. И мы ищем и хотели бы, чтобы Бог нам завтра еще что-то показал; вчерашнее я уже прочел, пережил, а теперь, сегодня - нового жду. Бог говорит: Да нет! Что ты сделал с прошлым? Вчера Я тебе сказал: Сделай то-то. Ну - примирись; ты не примирился; чего же Я тебе сегодня буду говорить: “Иди в пустыню”, - когда ты все равно не пойдешь... И так Священное Писание делается тусклым и все более скучным, потому что оно оживает только от делания. Причем не от делания всего подряд, а начиная именно с тех вещей, которые определяют какое-то соответствие между моей душой и Христом. Вот Он говорит что-то; это отозвалось в моей душе - и я делаю и живу этим. И я бы сказал так: если уж нарушать заповеди Божии, нарушай что угодно, только не то, что тебя так в душу ударило. Разумеется, “нарушай, что угодно” - это не совет; я просто хочу подчеркнуть, что этого нельзя нарушать, потому что это закон моей собственной жизни. Это не заповедь, которая мне извне навязана, - это слова Христа, вызвавшие в моей душе ответ; я знаю, что это правда. Раз знаешь, уже нельзя не делать; то, чего не знаешь, - ну, Бог с тобой, научишься рано или поздно.
Сережа, может быть ты скажешь что-нибудь?
Отец Сергий Гаккель: Мне кажется очень важным то, что ты говорил о роли жалости как пище для созерцания. И в виде контраста мне бы хотелось обратить внимание на другой метод созерцания, другой подход, который есть на Западе, но пришедший туда якобы с Востока, который отказывается от жалости. Такой “буддистский” подход, который даже не подкрашен под буддизм; он называется трансцендентальная медитация - созерцание, когда человек ищет успокоения, но эгоистично ищет. Я думаю, надо отграничить этот подход от христианского подхода. Когда человек начинает такой созерцательный подвиг ради собственного успокоения, то, что он найдет, будет просто какая-то пустота, в конце концов, опасная и для него и для окружающих; он будет какой-то мертвец красивый, если у него на самом деле что-нибудь выйдет. А в крайнем случае может оказаться опустевший дом, в который в конце концов дьявольские силы войдут. Может быть, стоит что-нибудь сказать о таком нехристианском подходе?
Можно в связи с этим спросить: насколько велико на Западе увлечение восточными религиями? В чем его причина и как велика, на ваш взгляд, эта опасность?
На Западе сейчас очень большое увлечение восточными религиями. Это происходит, мне кажется, по двум причинам. Во-первых, потому что западные вероисповедания сейчас в потрясающем кризисе: кризисе веры, богослужения и нравственности. И человеку часто не удается найти опору для жизни в одной из западных Церквей. Отрицание Воплощения, отрицание Божества Иисуса Христа, Его Воскресения, отрицание реальности таинств так распространилось - не только у англичан и протестантов, но и в Католической Церкви, - что многие просто уходят оттуда: во что же верить и чем жить? Богослужение беднеет, потому что, как правило, богослужение оформляется верой и выражает веру, и когда вера делается тусклой или в ней нет уже живительной силы, то богослужение становится проформой, делается полуконцертом, вместо того чтобы стать моментом созерцательного поклонения Богу.
Другая причина в том, что “восточные”, будь то буддисты или индуисты, или мусульмане, указывают очень точный путь жизни, внутренней дисциплины, медитации, молитвы, поведения, поста и т.д., и люди в этом находят опору. Когда у них нет собственного костяка, они могут опереться на эти правила; тогда как вероисповедания Запада очень часто говорят человеку: читай Библию. - Ну спасибо! Научи меня, покажи, как ее читать, потому что, читая Библию, не обязательно найдешь в ней то главное, что там говорится.
И кроме того, Англиканская и Католическая Церкви в данное время очень часто не борются с восточным влиянием, а стремятся к такому “пониманию” других вероисповеданий, которые не всегда происходят от совершенно ясной, твердой позиции, изнутри которой они старались бы понять, что “восточники” хотят сказать, чем живут, во что веруют. Такое размытое сознание: Ну, да, это богопознание, которое разлито по всей земле, и можно и тут, и там что-то почерпнуть, чтобы обогатить наше христианское мировоззрение...
Конкретный пример: в Англии имел большой успех индус, который учил, в общем, очень простому пути. Он давал человеку формулу, мантру; он ее назначал лично для человека, хотя варианты не бесконечны были; и человек должен был сидеть совершенно спокойно, повторять эту санскритскую формулу, которую он не понимал вовсе, и как бы проходить мимо себя, то есть превзойти себя, пройти мимо и достичь какого-то места в себе, где уже нет озабоченности, боли, где он видит свет, тишину, покой, радость. Меня поражает в них совершенное бесчувствие к трагедии мира (не к своей; когда человека проймет лично, он борется с этим, он не может пройти мимо к самому трагизму жизни: как будто трагизм - иллюзия. Если бы можно было установиться в этом состоянии покоя, света, радости, тогда трагического ничего не было бы, считают они.
А может быть, это другой уровень?
Я не думаю. Потому что, скажем, в подходе Рамакришны, индуизма, нет места для креста, для Христа как воплощенного Сына Божия, Который входит в мир именно потому, что страдание мира серьезно, что оно не иллюзия, не что-то второстепенное: оно - чрезвычайно важное, реальное. Вы, вероятно, замечали, что в Евангелии - и даже шире, чем в Евангелии, но во всяком случае по отношению ко Христу - нет ни одного момента, когда говорится о славе, является Его слава вне контекста креста. Первая теофания - видение славы и свидетельство о славе на Иордане-реке, когда Креститель свидетельствует: Вот Агнец Божий, Который берет на Себя, вздымает на Свои плечи грех мира. И тут - сошествие Святого Духа и свидетельство Божие: Сын Мой возлюбленный (Ин. 1,29; Мф. 3,16-17). Агнец - это жертва. То же самое в Преображении. Евангелие нам рассказывает, что Илия и Моисей говорят с Ним о грядущем Его страдании, и вдруг Он просияевает нетварным светом (Лк. 9,29-43). Вход Господень в Иерусалим - и грядущая страсть, о которой специально говорится (Ин. 12,12 и сл.). Вот этого в нехристианской медитации совершенно нет. Крест изъят, трагедия изъята; она - зло, она неуместна. Как будто если все люди ушли бы в такую медитацию, не было бы всего этого. Но это тоже иллюзия в том смысле, что грех - случился, зло - есть, падение - совершилось, Христос - распят. И нельзя все это просто отстранить тем, что сам уйдешь в глубины, где тебя это не касается.
Тем не менее, что касается до Рамакришны, Вивекананды и вообще нехристианской мистерии, очень трудно обобщать. Но кому бы человек ни молился, на самом деле он молится Тому единственному Богу, Который существует. Вы можете поставить перед собой идола, но если вы молитесь Богу, за пределом идола вас слышит Тот, Который есть, а не тот, которого нет. Бог - не конфессионален. Он не принадлежит определенной религии, определенной группе. Он равно сияет светом, посылает Свой дождь на добрых и на злых. Он не делает различий, Он смотрит в сердце человека. Человек может ошибаться умственно, но молиться истинно; это разные вещи. Вот пример из другой области, не индуистской. В еврейской литературе есть рассказ о том, как двое израильских учителей спорили на какую-то богословскую тему и расходились очень яростно. И один из них, Шаммай, воскликнул: Господи, если я нашел благоволение перед Тобой, да падут на нас стены этого дома! - и стены начали валиться. Его собеседник, Гиллель, говорит: Если я нашел благоволение перед Тобой, Господи, пусть стены остановятся! - и стены остановились. И тогда Гиллель говорит Шаммаю: Видишь, чудо ничего не доказывает... Ибо Бог сотворил чудо не в доказательство того, что чье-то богословие правильно или неправильно, а потому, что сердце человека всецело принадлежало Богу. И это общий принцип: чудо - не доказательство. Нельзя пользоваться чудом как доказательством богословской выкладки. Святой - не обязательно лучший богослов своего времени, но он - святой.
Есть в Луге духовном Ионна Мосха очень интересный рассказ о старом священнике, который был очень чист сердцем, очень свят жизнью, но увлекся какой-то ересью своего времени. У него был благочестивый и более чем он образованный диакон, который очень смущался тем, что его настоятель стал еретиком. Но, с другой стороны, он видел, какой он святой человек, и недоумевал: Что же это такое?.. Через некоторое время он решил все-таки что-то сделать и говорит настоятелю: Знаешь, ты еретик, и это меня смущает. Тот говорит: Как же я могу быть еретиком? Каждый раз, как я служу литургию, мне прислуживают два ангела. Они бы не стали прислуживать еретику! Я их спрошу... И вот, рассказ описывает, как этот священник служит, в какой-то момент ангелы подходят к престолу, он тогда останавливается и говорит: Слушайте, вот мой диакон, который очень образованный, говорит, что я еретик, а вы мне никогда ничего не говорили. Теперь уж скажите: кто прав? Ангелы отвечают: Он прав, ты - еретик. Тогда священник возмущается и говорит: Что же вы мне ничего не говорили? И замечателен ответ ангелов. Они говорят: При тебе был человек, и Бог нам сказал: не говорите ничего, чтобы этот человек мог проявить любовь; если он не проявит любовь - тогда скажите... Бог, по этому рассказу, принимал молитвы, бескровную жертву этого священника, потому что тот чистосердечно ошибался - головой, но не жизнью, не сердцем, не верой и ничем другим; он просто не был способен головой понять, о чем шла речь.
Я сейчас говорю о сознании церковном, а не об историчности данного случая; я не вижу основания не доверять его подлинности, но не в этом дело. Рассказ говорит о том, как Церковь воспринимала это. Здесь ясен этот момент: человек может умственно ошибаться и быть чист сердцем. Христос говорит: всякая хула, которая скажется на Сына Человеческого, простится (Мф. 12,32). В сущности, хула - это предел; но до этого предела все непонимание, все перевирание, все ошибки, которые мы можем допустить умственно, могут проститься. Не может проститься что-то другое, что относится к нашему глубинному нутру. И поэтому я не думаю, что кто-нибудь был бы просто вне, что тайна Божия, познание Божие недостижимо для человека внешнего.

dimas922

О СОЗЕРЦАНИИ
1
Есть две темы сейчас на Западе, которые в духовной жизни представляются трудными и вызывают напряжение. Это, с одной стороны, вопрос о том, как жить и действовать христианину, и с другой стороны - есть ли еще какое-нибудь место для созерцательной жизни; каким образом можно жить в гуще жизни и выполнить свое призвание к созерцанию; как можно быть созерцателем и вместе с этим не уйти куда-то внутрь себя или в какую-то вещественную, пространственную пустыню.
Между тем Парамоша с Яшенькой делали свое дело в школах. Парамошу нельзя было узнать; он расчесал себе волосы, завел бархатную поддевку, душился, мыл руки добела и в этом виде ходил по школам и громил тех, которые надеются на князя мира сего. Горько издевался он над суетными, тщеславными, высокоумными, которые о пище телесной заботятся, а духовною небрегут, и приглашал всех удалиться в пустыню.
Яшенька, с своей стороны, учил, что мир, который мы думаем очима своима видети, есть сонное некое видение, которое насылается на нас врагом человечества, и что сами мы не более как странники, из лона исходящие и в оное же лоно входящие. По мнению его, человеческие души, яко жито духовное, в некоей житнице сложены, и оттоль, в мере надобности, спущаются долу, дабы оное сонное видение вскорости увидети и по малом времени вспять в благожелаемую житницу благопоспешно возлететь. Существенные результаты такого учения заключались в следующем: 1) что работать не следует; 2) тем менее надлежит провидеть, заботиться и пещись, и 3) следует возлагать упование и созерцать и ничего больше.
Парамоша указывал даже, как нужно созерцать. "Для сего, говорил он, уединись в самый удаленный угол комнаты, сядь, скрести руки под грудью и устреми взоры на пупок".
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА

79lu

тебя вот ещё не спросили
2. а так в общем-то поддел, да
3. над пупком Пейсатель зря поиздевался, хоть и принято это было в их 19 веке, ну есть у исихастов такая телесная практика и что теперь, ведь помогает сосредоточиться...

Seka

Я так понимаю, что ты имеешь в виду: слово произнесённое - уже ложь, а мысль обуманная - искажение? Что-то близкое к византийскому исихазму (если я не ошибаюсь) и апофатике. Если интересно - посмотри
http://www.pravoslavie.ru/jurnal/apophatika.htm
Статья интересная, только по-моему автор не понимает о чем пишет. Как усердный глупый студент - доказательство теоремы заучил, но не понял.

vamoshkov

Однако более внимательное отношение к жизни и наблюдение за гражданами показывает, что сей идиотизм - дремлющий, до вступления в религиозную организацию сдерживаемый общественными правилами или условностями. В соответствующей организации человек, понимает, что жизнь его обновилась и раскрепощается. Плюс дурачок-комсомолец или дурачок сатанист воспринимаются обществом вполне терпимо, а вот отрекается он от своих взглядов и вступает в РПЦ и начинает воплощать свой идиотизм на новой почве - и это уже всех волнует. А зря - сами со своим дерьмом разберёмся...
//////
Какие такие наблюдения показывают это?
И потом, дурачка комсомольца все и воспринимают как дурачка комсомольца. Батюшкой его никто не называет.
а тут дурачок не просто начинает воплощать свой идиотизм в жизнь, он еще и распространяет его на других людей, среди которых, он, в силу своего служебного положения, пользуется авторитетом.

rada3

Вроде как ты настаиваешь на непознаваемости Бога обычными методами, и определении Его через общепринятые человеческие категории. Эта ссылка показывает, что ещё до тебя такого рода мысли (оформленные в богословские концепции) имели место. Таким образом ты просто, высказавшись, повотрил одну из точек зрения по поводу познания Бога. Что можно сказать..да можно согласится с этим, а можно признать и правоту той концепции познания Бога, котороую привёл Васе4ка. И та и другая имееют своё право на существования, и та и другая приводят достаточно доводов, чтобы устремиться либо за той, либо - за другой

Seka

Вроде как ты настаиваешь на непознаваемости Бога обычными методами, и определении Его через общепринятые человеческие категории. Эта ссылка показывает, что ещё до тебя такого рода мысли (оформленные в богословские концепции) имели место. Таким образом ты просто, высказавшись, повотрил одну из точек зрения по поводу познания Бога. Что можно сказать..да можно согласится с этим, а можно признать и правоту той концепции познания Бога, котороую привёл Васе4ка. И та и другая имееют своё право на существования, и та и другая приводят достаточно доводов, чтобы устремиться либо за той, либо - за другой
Доводы Васи, доводы церкви - суть костыли, подпирающие веру, и костыли эти могут оказаться гнилыми, а трепетное отношение к ним - смешным. То же касается и "божественного" опыта - божественность крайне сомнительна, больше напоминает восторг папуаса, увидевшего самолет.
Вот такой мой здоровый скепсис

sever576

Кураев и с Поттером побороться успел -)

79lu

во-первых, для того чтобы дурачки не становились священниками есть такой институт как семинария. Выживают там (в смысле не отчисляются и в итоге становятся священниками) только более или менее нормальные или опять же те у кого внутренняя ненормальность сдерживаема некими общественными правилами. Есть ещё такой институт как запрещение под которое на время попадает значительная часть молодых священников и дьяконов - что несколько их воспитывает.
во-вторых, человек имеющий страсть к руководству может с успехом её реализовывать и в комсомоле (там тоже сейчас люди есть и коммунисты дурачка комсомольца воспринимают с большим пиитетом и в гербалайфовой организации, и в протестантской деноминации и в некрупном банке. Иерархических систем много и везде есть некие околосакральные статусы, которыми могут быть облечены полные идиоты
в-третьих, в православии пиковый идиотизм скорее атрибут самодеятельных мирянских организаций - ячеек гражданского общества между прочим

79lu

На это тебе наш здоровый скепсис: а ты кто такой вообще? Наш опыт положим тебе не понравился, а твой какой? Наша вера тебе вроде как ничто, а твоя какая? Дайте отчёт батенька, а там и будем меряться, чем там обычно меряются.
насчёт костылей - сам где-то услышал, а чё, сам не понял. Для непонятливых повторяю: рация на бронепоезде! - моя вера достаточно укоренена в опыте, чтобы ей нужны были какие-то костыли в виде логических доводов - типа, не верится что это так, но если прикинуть и сопоставить по другому быть не может. Все соображения необходимы для изъяснения веры, демонстрации, проповеди ежели хотите, укладывания некоего её отражения в свою личную культуру. Пример превосходной степени базирования веры на опыте - владыко Антоний, беседы которого и приведены в ряде тредов, какие там костыли, мне совершенно непонятно - если есть примеры, пожалуйста приведите их.

79lu

он вроде книжку в его защиту написал и несколько статей

sever576

в links ссылку кинул

Seka

Вась, вера, которая достаточно укоренена в опыте, это уже не вера, это ближе к науке.
А костыли ваши - это практически все каноны + сомнительный опыт (типа см. выше статью про созерцание) + сомнительные построения интеллекта (типа см. выше статью Кураева). Замечу, что мне моя позиция "гиперкритичной" не кажется, она соответствует предмету разговора - богу и религии.

rada3

запость здесь её.
Я лично слышал по радио программу, где Кураев как раз энтого Гарри поттера защищал от ультраправославных

sever576

-)

Seka

Наша вера тебе вроде как ничто, а твоя какая?
Очень смешной вопрос из уст верующиего человека, тебе не кажется? Всегда думал, что верующий должен понимать, что вера она в общем одна - и твоя и моя.

rada3

> С «Гарри Поттером» можно уйти из Церкви. А можно с нею повстречаться
> Если миллионы детей во всем мире полюбили эту книжку – значит, есть в ней добро и свет: ибо детям вряд ли может понравиться зло. Поэтому и реакция педагога должна быть выверенной, как движения глазного хирурга.
> Среди анти-поттеровских книг, с которыми я веду полемику, я хотел бы выделить книгу М. Кравцовой. Я могу порекомендовать ее как в целом вполне достойный пример аргументирования критического отношения к «Гарри Поттеру». Она правдива в том смысле, что она показывает – что может произойти с читателями «Гарри Поттера», если мы оставим их без присмотра, просто произнесем «анафему» и удалимся.
> Книги Роулинг не связаны с миром христианства. Но из этого еще не следует, будто они являются сатанинскими.
>Нехорошо будет также, если у читателя возникнет впечатление, будто все христиане осуждают «Гарри Поттера» и только вот автор сих строк оказался столь «либерален», что дерзнул сказать доброе слово об этой сказке… Но и это не так.
Скандал подняли американские баптисты (и то полагаю, некоторые, а не все).
>Это стыдно, когда видишь, что от имени веры твои единоверцы говорят глупости.
Нет, критическое отношение к «Гарри Поттеру» – не глупость. Просто, если уж читать эту книгу так, чтобы каждую строчку сказки сопоставлять с православным катехизисом, то пусть тогда такой аналитик и сам не выходит за рамки христианского учения и христианской этики.
Господа форумчане, учитесь внимательному прочтению текста, т.к. это поможет вам избежать скоропалительных выводов. Где здесь борьба с гарри Поттером?

rada3

Да нет - не одна. У кого-то это вера в Бога, у кого-то в светлое будущее, у кого-то в Кришну, у кого-то в понедельник, ну и т.д.

sever576

он ее от ЧРЕЗМЕРНЫХ нападок защищает, а отнюдь не поддерживает -)

defaler

Поддерживает он ее, а не только от нападок защищает. Брошюру написал, статьи в поддержку Роулинг, на TV с Улицкой дискутировал по поводу того что эту кгигу надо читать (она говорил что не надо) etc.

sever576

поддерживает=пропагандирует ?

rada3

Было бы несколько странным, если бы православный священник пел Оссану книге, в которой полным полно оккультизма Тем не менее ты всё же изменил своё первое заявление о его борьбе против, на:
"он ее от ЧРЕЗМЕРНЫХ нападок защищает", ключевое слово здесь ты не выделил -ЗАЩИЩАЕТ

79lu

Я за время пребывания в форуме не постил ни одного текста Кураева
2.Опыт толкуется очень ограничено. наука опирается не на опыт вообще, а на определённым образом параметризованный и упакованный опыт, значительная часть областей человеческой деятельности обходится без него, как и обходилась до возникновения науки.
3.В том числе научная деятельность предполагает наличие веры. Смотри предыдущие треды - ПРХ 1 и 2, где об этом высказывается выпускник медицинского и биологического факультетов Сорбонны.
4.Сомнительность опыта, описанного в посте о Созерцании стоит обосновать. Обоснование "не зацепило", пойму, но за аргумент считать не буду. Так же я отсылал тебя к ПРХ 2, часть 8 - о вере и опыте, там тоже есть некоторые описания, пролог в части 7 - об опыте человеческого свидетельства в вере.
5.Каноны сложно именовать какими бы то ни было костылями, т.к. это по сути церковное право - наш британский свод прецедентных законов за много веков. Нормативы поведения и церковной практики многих веков являются костылём (или необходимым условием существования) традиции, которая помогает передавать веру, а также обогащать её, если мы обращаемся к опыту предыдущих поколений. Каноны - скорее инструмент. То каким он может быть бессмысленным без собственно содержания - опыта веры, показывают протестантские деноминации - они носятся с ядром кодификации опыта и практики Церкви - Писанием, но толку им от этого мало.
6. Если наш сомнительный опыт - костыль, то что же собственно предмет о котором идёт речь - вера? очередной раз призываю перейти от негативных формулировок к положительным и таки сказать нечто содержтельное
7.Сомнительные построения интеллекта в церковной традиции серьёзно ограничены церковным опытом. Я так понимаю, что приведённая триада - претензия указать не подпорки, а основания нашей веры. Так вот, очень сложно ожидать каких бы то ни было сомнительных построений от галилейских рыбаков, благочестивых иудеев, римских офицеров и прочей необразованной публики первого столетия. Интеллектуалы в Церкви появились во втором веке, а серьёзная роль в жизни Церкви им стала принадлежать только века с 4-го и то, всегда на всякого церковного интеллигента находился свой монах. В виду консервативности любой традиции как таковой можно говорить лишь о том, что все церковные интеллектуалы лишь осмысливали, упорядочивали или переводили на разные философские языки опыт нашей веры.

defaler

Нет, не пропагандирует. И он не делает однозначных, категоричных выводов. Но говорит что эту книгу надо читать детям. И обсуждать ее с ними.

rada3

Почему он её пропагандировать-то должен?

defaler

Нет там оккультизма, и чернокнижия тоже нет. И он доказывает их отсутсвие. Почитай сами тексты.

79lu

не согласен веры очень разные бывают - 1.
под верой люди понимают очень разные вещи - 2 (для кого-то это уверенность в том что сказки и прочие глупости - правда, для кого-то суровая приверженность ряду тезисов, не колеблемая никакими доводами, для кого-то верность некогда пережитому опыту, для кого-то различение опытов...)

rada3

Кстати, да в статье Кураев выступает против того, что эта книга носит оккультный характер.
Называет её сказкой.

79lu

всё-таки предлагаю гражданину Бутчеру если и не изложить свою позицию, то хотя бы изучить все тексты трёх ПРХ
ибо дискуссия малость неконструктивная есть

vamoshkov

во-первых, для того чтобы дурачки не становились священниками есть такой институт как семинария. Выживают там (в смысле не отчисляются и в итоге становятся священниками) только более или менее нормальные или опять же те у кого внутренняя ненормальность сдерживаема некими общественными правилами. Есть ещё такой институт как запрещение под которое на время попадает значительная часть молодых священников и дьяконов - что несколько их воспитывает.
//////
Это не аргумент, может этого Кураева и хорошо воспитывали, но в статье про шестерки на штрих-кодах он несет такую ахинею, что жуть.
Иерархических систем много и везде есть некие околосакральные статусы, которыми могут быть облечены полные идиоты
//////
какие такие статусы?
Где еще есть такое, кроме как в религии?
человек имеющий страсть к руководству может с успехом её реализовывать и в комсомоле (там тоже сейчас люди есть и коммунисты дурачка комсомольца воспринимают с большим пиитетом и в гербалайфовой организации, и в протестантской деноминации и в некрупном банке
В комсомоле банке и гербалайфе, ругать начальника не запрещается в отличие от православия. Т. е. ты можешь по крайнемере думать что хочешь, лишь бы делал то что надо
Ладно, если ты согласен с тем что этот Кураев неадекватен, то спорить не о чем тут, я вполне допускаю, что таких крайне мало.
Расскажи лучше о свободе воли.

79lu

блин, вот дался всем Кураев
в истории Церкви, есть такая тема: осуждались работы некоторых товарищей как ошибочные или даже еретические, между тем сам человек их написавший был прославлен в лике святых.
То есть надо делить человека и его работы. Ты Кураева знаешь? Я год на его лекции ходил и могу сказать, что человек он вполне вменяемый. Кроме того, надо различать работы разного периода и для разных аудиторий. Мне публикации Кураева в Известиях не нравятся, так как представляют собой идеологические тексты, а статьи в Альфе и Омеге признаю очень даже не фиговыми как научные тексты.
Объясняют же тебе, что проблемы текста про коды связаны с "особым" состоянием аудитории к которой человек обращается. Поюс есть с твоей стороны некоторый "неконтекст", мне бы вот не понравилось если бы где-то использовались эти самые три шестёрки - чё блин, других цифр найти не могли?
да вот не надо, всё зависит от коллектива - есть много коллективов, где начальство идиотично и ругать его нельзя, мало того ему ещё поклоняться надо и постоянно заверять его в своей безусловной признательности и преданности, в том числе в комсомоле, гербалайфе... и т.д.
В православии ругать начальство можно, просто настроения разные бывают, где-то начальство самовлюблённое, где-то "подчинённые" одержимы страстью поклонения. Но так вообще сейчас обратная болезнь: если группа православных ультрас ругает епископат и некоторых священников (из либералов, евреев, КГБэшников и т.д. то обычно градус идиотизма там высок. А так вообще, были патриархи еретики, если бы нельзя было начальство ругать, что бы с нами было!...
а так не обольщайся - дураков везде много, в Церкви тоже, это закон жизни.
А чего свобода воли? Она есть. Человек её много за всю историю проявлял и в ту и в другую сторону. Есть ещё такая тема: как может человек своей волей действовать в области Б-жественного, типа за него всё должен делать Б-г. Человеку не по силам типа. Отсюда протестантская тема: нельзя своими усилиями спастись, ты выражаешь согласие, а Б-г, тебя за это спасает. Мы говорим - фигня, ибо слова - сегодня сказал, завтра - передумал. А полностью свобода человеческой воли выражается когда человек долго и упорно идёт по пути Б-жию, прилагает усилия свои, творчество, энергию. Тогда Б-г начинает помогать помаленьку, вливать свои силы в человеческие усилия. Так получается соработничество Б-га и человека - синергия называется.

vamoshkov

Как маленький ребёнок входит в некие ситуации типовые, и мы в начале уже знаем чем кончится - он споткнётся или может что-то удивительное для себя найдёт, но всё зная даём ему самостоятельно эту жизненную ситуацию пережить.
////
вот-вот.
Мы знаем, что он споткнется. Он спотыкается, а мы ему и говорим: "Ах ты сволочь такая, а у тебя ведь был выбор то спотыкаться или не спотыкаться и поэтому ты виноват".
по поводу того что Бог вне времени:
во-первых, раз он вне времени то почему мир созава он по порядку, по дням?
во-вторых, человек то во времени, хотя создан (не помню цитату) по подобию Божию.
в третьих, если Бог вне времени, точ ем отличаются для него поступки совершенные от несовершенных? а тем паче от могущихся совершиться.
Тут весь вопрос в том может ли Бог ошибиться.
Если может, и такие примеры в Библии есть, то тогда все в порядке, если же не может, то мы всего лишь состояния автомата, программы, шестеренки в механизме.

/////
А чего свобода воли? Она есть.
////
где же она есть,если Бог знает что мы сделаем?

rada3

>где же она есть,если Бог знает что мы сделаем?
Так ведь знать - не значит вмешиваться. Если ты знаешь, что человек, сунув руку в огонь, обожжёться, не значит, что ты подталкиваешь его к этому

vamoshkov

Если тогда иначе конецЕсли
это немного другая конструкция.
Если ты знаешь, что человек, сунув руку в огонь, обожжёться, не значит, что ты подталкиваешь его к этому
///
 Если ты знаешь, что человек, сунЕТ руку в огонь И обожжётся
значит что от человека ничего не зависело.
Не было у него выбора другого.
Ну или по крайней мере не он этот выбор делал, потому как кто-то знал об этом выборе заранее.
возможно ли побывать в будущем?
имеется в виду с обратным билетом естетсвенно

79lu

Мы знаем, что он споткнется. Он спотыкается, а мы ему и говорим: "Ах ты сволочь такая, а у тебя ведь был выбор то спотыкаться или не спотыкаться и поэтому ты виноват".
ну это какой-то странный родитель, тут штука в том, чтобы если ребёнок сделал фигню какую-то и ему от этого стало плохо, объяснить ему, почему так случилось, помочь ему пережить боль и предложить пути к разруливанию ситуации, чтобы больше этого не случалось. Вообще странное восприятие религии, что мол кто-то ругает человека за то, что он скотина такая сделал то-то и то-то, это какой-то жёсткий педагогический дискурс, а не религиозный - Б-г сопереживает человеку в его проблемах и соучаствует и помогает и конечная цель его - победить последствия глупостей, которые он наделал
по поводу того что Бог вне времени:
во-первых, раз он вне времени то почему мир созава он по порядку, по дням?
во-вторых, человек то во времени, хотя создан (не помню цитату) по подобию Божию.
в третьих, если Бог вне времени, точ ем отличаются для него поступки совершенные от несовершенных? а тем паче от могущихся совершиться.
ну про Шестоднев можно долго говорить, это особого рода текст и многое из этой особости в его структуре объясняется. А так вообще, в творении, а затем в воплощении Б-г входит во время, участвует в нём, но остаётся понятно больше его. И ккак ты видишь текст который нашим земным языком передаёт соотношение вневременности Б-га и поэтапности развития мира?
ну человек как созданный по образу и потенциально, в динамике по подобию Б-жию, во времени - потому что часть мира этого, но вообще в единении с Б-гом в общении с ним он способен вырасти в вечность, как и мир в общем-то в конце своём
с точки зрения Б-га ещё раз повторюсь мир сотворён разом в своём зарождении, падении, спасении и возвращении в лоно Б-жие. Ещё раз мораль Троицы Рублёва - в решении о творении заложено решение о воплощении страдании и вся эсхатология. Для Б-га всё совершено, для нас - нет, мы же во времени, и для нас многие действия Б-жии ещё не совершились.
Тут весь вопрос в том может ли Бог ошибиться.
Если может, и такие примеры в Библии есть, то тогда все в порядке, если же не может, то мы всего лишь состояния автомата, программы, шестеренки в механизме.
А в чём великий смысл его ошибки? Он в целом путь мира единым потоком направил оптимальным манером, но ээта оптимальность устроена так чтобы не нарушить человеческой воли - если человек где-то в районе дна валяется по собственному желанию, Б-г создаёт ему постоянные развилки, чтобы у него была возможность хотя бы, встать, измениться. Человек может воспользоваться или нет, но возможности есть до последнего момента. Там где Б-г вмешивается в течение судеб мира и спасает его, предоставляет возможность спастись - он это делает как один из нас, как человек, а не как кто-то кто там на верху в стратегическую игру забавляется. Б-г действительно создал мир, устроенный по каким-то законам, есть какие-то рамки, природный детерминизм, там камень твёрдый, а скорость света там чему-то равна, разрушая себя человек может и какой-то кайф испытать, но где-то всё равно будут поганенькие ощущения - это рамки некоторые, но в этих рамках человек имеет возможность выбирать, а также со-творить мир - менять себя и мир, окружающих людей. заданности нет, каждый выбирает свою судьбу, а может и вырасти в Б-жию свободу, свободу всемогущества от Б-га проистекающего...

79lu

где же она есть,если Бог знает что мы сделаем?
а какая ей помеха от знания?
вот ты стоишь на балконе дома и видишь как две машины столкнулись. Тебя в этой ситуации нет, ты в ней не участвуешь и не на что не влияешь, но всё видишь и всё знаешь.
Просто Б-г видит конец мира и что все люди вместе и каждый в частности натворили и что из этого вышло. Но делали-то люди сами по своей воле, развивался мир сам собой, ну вмешивался Б-г в это дело помаленьку, но сообщал всем, чтобы можно было отреагировать на это вмешательство, как-то оценить, что-то ответить.

79lu

Если ты знаешь, что человек, сунЕТ руку в огонь И обожжётся
значит что от человека ничего не зависело.
Не было у него выбора другого.
Ну или по крайней мере не он этот выбор делал, потому как кто-то знал об этом выборе заранее.
возможно ли побывать в будущем?
а что нельзя знать о том, что этот человек для себя так решит - сунуть, взбрендит это ему в голову, если это знает некто, кто во времени, тогда - да шестерёнки, он просто разгадал механизм и теперь всё знает, а если этот кто-то вне времени, кто мешает ему знать чё нам в голову взбрендит?

79lu

почему-то на сайте только начальный кусочек текста, тем не менее:
Свобода.
Свобода - один из центральных, спорных философских и богословских вопросов. Свобода - важнейший аспект человеческого существования. У людей в любом обществе есть понятие о свободе. Так называемое индустриальное общество (современный Запад) считает, что свобода имеет в основном юридический и экономический смысл - свобода владеть средствами жизни, распоряжаться своими деятельными силами в своих интересах. В родоплеменном обществе быть свободным значитпринадлежать роду, определенному племени, быть "своим". Учение о свободе - важнейший момент в учении Православной Церкви. (С точки зрения протестантского миропонимания после грехопадения человек утратил образ Божий. Свобода - важнейшая составляющая образа Божия. Значит человек не может не грешить, он не свободен. Но получается абсурд - значит человек и ответственности не несет за свои действия. То есть свобода предполагает ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Человек не робот. За действия робота несет ответственность тот, кто им управляет. Человек же сам ответственен за свои поступки, ибо обладает волей.)
Православная Церковь настаивает на том, что человек ИМЕЕТ ОБРАЗ БОЖИЙ, в котором учители Церкви особо выделяют СВОБОДУ, так как без нее нет личности, нет любви, нет Спасения, нет достижения Богоподобия в процессе теозиса (или обожения).
Свободен Бог. Свободен человек. Но, конечно, существуеет пропасть между этими двумя свободами. Богу возможно все. Его не определяет ничто извне. Человеку Богом даны определенные условия существования, пространственно-временные координаты, он "вписан" в космос и космические силы влияют на него извне и изнутри. Но:
А) Свобода человека - это все-таки свобода, то есть человек может делать выбор, может решать. (Как удивительно сказал В.Н.Лосский в "Догматическом богословии": "Бог - просящий подаяния любви нищий, ждущий у дверей души и никогда не дерзающий их взломать. То есть Бог бессилен перед человеческой свободой, так как она исходит от Его всемогущества.

79lu

его же: http://topos.ru/article/111
Лаборатория бытийной ориентации.
Проблема свободы слова
в современной России:
Немиров, Неумоев, Басинский.
Владимир Богомяков (08/02/02)
В своей работе «Государство» Платон писал, что поэтов, пишущих лишь под влиянием вдохновения и не заботящихся об общественной нравственности, нужно безжалостно изгонять за пределы государства. И мнение это весьма здравое: как художник имеет право творить всевозможную ерунду, так и государство имеет право ограждать, скажем, мололетних своих сограждан от наиболее злостной и злобной ерунды (порнографии, пропаганды наркотиков и проч.). Изгнание за пределы государства – это, конечно, крайняя мера; сначала можно попытаться строптивого поэта увещевать, мол, что ж ты, братка, – «государство тебя учит, учит...» Есть и другое мнение, согласно которому поэзия есть сила, коренным образом трансформирующая реальность, а сам поэт – это вестник, теург, демиург и хрен знает кто еще, поэтому он вправе назвать себя творцом искусства, а всех остальных ничтожным дерьмом. Истина, как это всегда бывает по мнению вузовских преподавателей философии, находится где-то посредине.
Мирослав Немиров выставляет в сети стихотворение про Путина, где в связи с историей с ТВ-6 он называется безумным зверем, сатрапом в душе, желающим вновь вернуть совок. Как против этого бороться? Автор призывает взрывать газопроводы, самолеты, подсыпать в муку толченое стекло и пускать поезда под откос. Конечно, – это ирония, однако, не совсем ясно, что является ее предметом, и здесь, скорее всего, ирония уже становится тотальной, вездесущей и всеразъедающей. Абсурдистская концовка позволяет сделать вывод о том, что автор иронизирует над позицией крайнего либерала-западника, но что-то в его словах наталкивает на мысль, что говорится большинство из сказанного вполне серьезно и поэт действительно считает, что закрытие ТВ-6 есть невиданная атака на свободу слова в России. Как во всем этом разобраться? Очевидно, что очень многие примут все произнесенное за чистую монету (так случилось с Романом Неумоевым). Творец искусства возвышается над государством, сияя своей поэтической уникальностью, тогда как на стороне государства, по Ортеге-и-Гассету, безликость массового человека. К началу XXI века этатизм совсем не в моде: и тоталитарные режимы постарались, и поэты смогли доходчиво объяснить обывателю, что государство – это дрянь. В начале ХХ века Хлебников советовал матерям бежать бегом и уносить своих детей, если где-то на горизонте покажется государство. Во второй половине ХХ века нечто подобное писал Ален Гинзберг. Но, когда в 90-е годы начался в России процесс расгосударствления жизни, особенно тяжелый в условиях отсутствия развитого общества, то многие поняли, что государство – не такая уж плохая вещь, если кесарь довольствуется кесаревым, а не разевает рот еще и на Божье. Творец должен выламываться из всех пределов, преступать черту, нарушать границу. Должен ругать и обличать власть. Но кто в нынешней России не ругает власть? «Горбач – дурак! Ельцын – алкаш» – говорит человек, который не знает в каком веке жил Пушкин, вся жизнь которого состоит в том, что он пьет водку и бьет жену. Он не поймет, если сказать ему, что мы достойны своей власти: власть у нас такая, потому что мы такие и, наоборот, мы такие потому, что власть у нас такая. Он не поймет, если сказать ему, что в здоровом обществе власть не должна являться объектом злобных шуток и матерных частушек, что уважение к власти есть необходимое условие самоуважения. Он не поймет, если сказать ему, что были времена, когда люди молились о властях. Конечно, не поймет – он вообще не молится ни за кого. Творец должен разрушать монотонность, ибо монотонность есть прибежище греха. Творец должен будоражить народ, глаголом жечь сердца людей, но лучше не делать это в толпе дебилов, маргиналов и люмпенов, как-то оно спокойнее.
Роман Неумоев в ответ на стихотворение Немирова пишет свои стихи: если оставить в стороне выпады личного характера, то остаются обвинения в том, что Немиров сеет семена разврата в той стране, в которой родился, попирает Правду, ум и честь, ускоряет появление зверя с числом шестьсот шестьдесят шесть, бесов и отца их Сатаны. Стихам же немировским особенно радуются чурки, готовящие кинжалы, чтобы резать курдов и армян, убивающие русских солдат и торгующие русскими девушками. Иначе говоря, Немирову ставится в вину именно антигосударственная деятельность. Позиция Романа Неумоева, соборно-православная ее четкость, сомнений не вызывают, однако, вспоминается ни к селу, ни к городу Константин Сергеевич Аксаков и его слова о необходимости не только внешней, но и внутренней правды. Правда как самоочевидная данность, правда, к которой не нужно пробиваться, продираться, мучаясь сомнениями, падая и поднимаясь, обретая и теряя, – а правда ли это? Государство, при всей своей необходимости для человека, – одномерно примитивно, оно аккумулирует в себе внешнюю правду, за нее и держится. Но, прежде чем стать внешней, правда в муках рождается в глубинах Духа, ее завоевывает Христос своей крестной смертью, ее должны мы обретать, совершая свой подвиг, свое движение за самосотворенные пределы. Поэзия – это всегда подвиг и риск: радость от возможности поймать за хвост Жар-Птицу внутренней правды и опасность уйти туда – не знаю, куда и получить там то – не знамо что.
Критик Басинский в своей статье «Мочить в сортире! Не свершилось!», посвященной народному возмущению фильмом «Москва», говорит о проблеме в плоскости совершенно прагматической – творец имеет право на поиск, но должен отвечать за свои слова. Свобода слова многими именно так и понимается, как возможность молоть все, что угодно, и при этом никак не отвечать за свои слова. Здесь сразу же приходит на ум ответственность юридическая: штрафы, сроки лишения свободы, ссылка в Соль-Вычегодск и прочее в этом же роде. Однако, наверное, имеет смысл говорить об ответственности в широком смысле этого слова: ответственность перед Богом, ответственность перед народом, перед обществом, перед государством и, самое главное, ответственность перед маленькой девочкой из соседнего двора.

79lu

устал я с вами - развлекусь:
Лаборатория бытийной ориентации Интернет-коммунизм и проблема теодицеи.
Владимир Богомяков (16/04/02)
Юрий Игоревич Шаповалов по прозвищу Шапа недавно справедливо упрекал меня в том, что я часто не продавливаю мысль. Но, знаете, мозг – это сверхпрочное стальное решето, а мысль – вещество очень хрупкое: когда продавишь, остается лишь мерзкая кашица, похожая на детское питание из разноцветных баночек.
Зайдя на сайт Романа Неумоева, я увидел ссылку на Интернет-журнал «Коммунист» и призыв «Хой! Долой капитализм!». Все-таки удивительно, что есть панки православные, панки коммунистические; наверное, и либерально-демократические тоже есть. Да кибер-панки – точно есть. Но, может быть, в том мире, в котором мы живем, слово «панк» просто стало синонимом слова «человек». А все остальные, непанки, те, кто неспособны сказать «Хой!», – те давно уже и не люди, а какие-нибудь биороботы или зомби. Два года назад парализовало нашу собаку, кавказскую овчарку Грету. Она лежала с закрытыми глазами и умирала. Я подошел и позвал ее: «Грета»! Она, не открывая пасти, выдохнула из себя: «Хой!»
В коммунистическом Интернет-журнале я обнаружил статью О. Гуриной под заголовком «Духовность и религия». Там я с удивлением прочел: «Настоящий путь духовного становления бесконечно сложен, мучителен, полон сомнений, переживаний, страданий. Это скрытая от других напряженная внутренняя работа, причем для каждого только своя собственная». Странный какой-то социализм с коммунизмом и духовным становлением, замурованным в голове каждого отдельно взятого человечка. В историко-философской традиции под духом принято понимать идеальное начало мира, ведущее к «всеединству» – к «общему делу», к общей судьбе, к соборному бытию души. Конечно, для каждого человека дух открывается в качестве неповторимой формы личностной самореализации и самоактуализации, но без причастности не только к измерению Я, но и к измерению МЫ, без причастности к реальности Абсолютного, Вечного, Целостного бытия какой же может быть дух?
Само понятие «социализм» возникло не как антитеза понятию «капитализм», но как антитеза понятию «индивидуализм». Социализм понимался как такое общество, где человек человеку брат, где силы единения и любви преобладают над силами эгоизации и греховной вражды. Поэтому, скажем, М.В. Буташевич-Петрашевский и считал, что идея социализма во всей ее полноте провозглашена была Христом. А вот «коммунизм» О. Гуриной, где каждый обречен переживать, биться и мучиться исключительно над чем-то своим, явно провозглашен был инстанцией противобожественной.
Европейская философия Нового времени своей магистральной линией сделала позицию "Я – Оно" и соответствующую ей позицию самодостаточности субъекта, когда и люди, и Бог, находясь вовне, каким-то внешним образом влияют на него, но для человека главным является, то, что он САМ. Субъективная самодостаточность субъекта реализуется в монологическом освоении реальности, принимающем множество форм. Это и создание модернизационных политических проектов, и навязывание их «косному большинству», не осознающему, что для него приготовлено очередное «светлое будущее», куда это «косное большинство» необходимо будет гнать силой. Это и антропоморфизация природы, приписывание ей человеческих смыслов и непонимание ее качественного своеобразия. Это и антропоморфизация Бога – как непонимание и нечувствование онтологической бездны между Творцом и тварью. Отсутствие соборности, диалогичности, любовной взаимности, пребывание в Оно делают сознание безмерно пластичным, возникает ситуация, когда слова становятся деталью некоего нечеловеческого механизма. Пребывание в Оно – это существование, обусловленное низшими инстанциями человеческой души, которые с детской легкостью программируются: ясный и простой позитивистский мир с легкостью покоряется иррациональным хтоническим силам. Названная философская парадигма ведет к паранойе, к невозможности надеяться на кого-то, кроме самого себя. При абсолютных МОЕ и САМ не может даже ненароком случиться антропология: человек, ласково поглаживающий сам себя по голове и, пуская от умиления пузыри, называющий себя пупом земли и центром бытия, вдруг (любимое слово писателя Пелевина) убеждается, что он есть лишь дурацкая цепочка молекул и генетических кодов. Лишь в тот момент, когда человек вступится за своих друзей и будет выброшен враждебными силами из окна, когда он заслонит собой амбразуру, когда переедет его фашистская гусеница танка – только тогда он подумает, если успеет: «Ё-мое! Я поистине онтологическая ось бытия!». Часто бессознательно мы выступаем в качестве агентов мировой самости, но среди нас ходят неузнанные нами партизаны соборности. Причем, часто это даже и не христиане, а черте-что и сбоку бантик. Однажды, на курсах экстрасенсорики и йоги, которые мы вели больше десяти лет назад с Дмитрием Поповым и Андреем Гофлиным, к последнему обратилась с вопросом председательница рерихианского общества в поселке Мужи, что находится рядом с Полярным Кругом. Она (вдохновленная не в последнюю очередь, видимо, аспектом бодхисаттвическим в писаниях про всякие космические иерархии) спросила: «Андрей Владимирович, но как же мне быть, если я вижу, что стремительно развиваюсь духовно, а ближние мои погрязли в материализме. Разве могу я спокойно на это взирать?». Андрей Владимирович удивленно поднял бровь: «А че вам другие? О себе думать надо, не о других».
Что такое безысходность? Допустим, я – известный спортивный комментатор; я сижу со своими друзьями в сауне, пью водку и жру шашлыки, рассказываю анекдоты про баб и грубо хохочу. И вдруг (!) – о, ужас! Я подавился куском мяса. Меня хлопают по спине; я кашляю, еще чего-то делаю, и вдруг (!) понимаю, что всё. Копец! Прыгай, ни прыгай – ничего не поможет. И вот живешь-живешь сначала при «социализме», а после при зооморфическом мафиозно-номенклатурном капитализме и вдруг понимаешь, что все – копец! Что больше ничего не будет, ибо такова степень нашей взаимности и любви, что придется нам долгие века жить в обществе, в основе которого лежит животно-примитивный образ «человека экономического». И не потому, что кто-то кое-где у нас порой чего-то недопонимает. Потому что я такой человек, что ничего лучшего и большего я просто недостоин.
Любви на всех не хватает. Мы получаем ее по карточкам. И только тюменское радио сказало, что «весна вступает в свои бразды правления», как суточный запас любви закончился и мы побрели по домам с перекошенными лицами. О. Гурина сделала себе куколку и, назвав ее «Бог», стала ее наряжать, требовать от нее ответа и ставить ребром фундаментальные вопросы. «Спрашивается, зачем же Бог создал человека? Чтобы могущественное большинство безнаказанно играло судьбами подневольного большинства с молчаливого согласия того же Бога». Нет, Он его создал для того, чтобы глупые тетки могли, когда им вздумается, молоть ахинею. Мы все нуждались в любви, а куколка – в оправдании. А тут еще в дополнение ко все несчастьям под натиском О. Гуриной рухнула христианская мораль: автор в результате долгих рассуждений пришел к выводу: «нельзя отрицать, что не всякое убийство безнравственно и не всякая кража есть преступление».

79lu

также по вопросу о свободе воли считаю необходимым послать тебя Браконьерище
на этот тупой форум: http://www.evangelie.ru/forum/archive/index.php/t-6758
читать Соловьёва: http://www.magister.msk.ru/library/be/s/sv0002.htm
что об этом думал Августин (с него началась тема о предопределении в Западном Христианстве) и в общем-то его формулировки не точны не до упора православны:
http://www.agnuz.info/book.php?id=258&url=page03.htm
а Эразм был единственным на западе, кто мыслил в несколько ином русле, к несчастью его не услышали - http://www.auditorium.ru/books/1378/Erasmus/Era_218-221.htm
кажется некие еврейские темы: могут быть интересны - http://kabbalah.info/ruskab/broshures/broshure-3.htm
кусочек из В. Лосского о предопределении у разных дядек http://lib.ru/HRISTIAN/PROHOROW/tajna.txt_Piece40.05
ну и хватит для начала

vamoshkov

спасибо, почитаю

79lu

ну и последняя вам Война и мир, так, на выходные. Ну и вообще, закрываю этот тред.
Свящ. Александр Мень
Первые апостолы
Самаряне, прозелиты, язычники
Палестина — Сирия, 36-43 годы
Св. Филипп и ап. Петр в Самарии
Неожиданное обращение Павла, отставка Кайафы и приезд в Иудею прокуратора Марцелла вернули жизнь Церкви в мирное русло. Кроме того, над всей страной нависла угроза, и внутренние религиозные конфликты отошли на задний план. Осенью 37 года солдаты провозгласили императором двадцатипятилетнего Гая Калигулу. Его любили за воинскую храбрость, но скоро оказалось, что новый цезарь настоящее «чудовище», как стали называть его сами римляне 1. Психически больной человек, маньяк и садист, он всерьез возомнил себя богом и потребовал, чтобы в честь него всюду строились алтари и храмы.
В империи со времен Августа к этому уже привыкли, но евреи, разумеется, воспротивились приказу и отправили в Рим депутацию во главе с писателем Филоном, надеясь добиться отмены распоряжения. Калигула встретил посланцев издевательствами и велел, чтобы наместник Сирии Петроний поставил царскую статую в самом иерусалимском Храме. Если потребуется, ему разрешалось применить насилие. Иудея закипела, народ готов был взяться за оружие. Петроний оттягивал время, понимая, что если он выполнит волю Калигулы, войны не миновать. Агриппа, внук Ирода Великого, живший при дворе императора, убеждал его не идти на крайние меры. И наконец, все вздохнули свободно, когда 24 января 41 года Гай был убит заговорщиками и на престол возведен Клавдия.
За это время, полное тревожных ожиданий, многие назаряне возвратились в Иерусалим и жили там, не испытывая притеснений. И тогда-то до них дошла поразительная весть: эллинист Филипп, один из Семи, впервые крестил в Самарии людей неиудейского исповедания...
Историки и биографы Савла Тарсянина часто склонны видеть в нем главного инициатора обращения язычников, чуть ли не единственного, кто «вывел Церковь на широкие просторы мира». На самом же деле он отнюдь не первый вдохновился мыслью о проповеди народам. Начало ей было положено эллинистами, покинувшими Иерусалим после гибели Стефана. Шла их миссия концентрическими кругами: от самарян к прозелитам и, наконец, к язычникам. Они были уверены, что надо спешить, чтобы до нового явления Христа разнести повсюду весть о Нем.
Филипп играл среди этих благовестников ведущую роль. Молодой деятельный человек, он целиком посвятил себя евангелизации, смело идя к намеченной цели, готовый при любых обстоятельствах проповедовать о Христе.

В наши дни каждый раз, когда наступает праздник ветхозаветной Пасхи, на вершину горы Гаризим поднимается толпа людей, человек триста-четыреста. Их узкие худощавые лица с крупными чертами настолько схожи, что кажется, будто они — дети одного отца. И не удивительно: веками браки у них заключались только внутри своего клана. Это самаряне — потомки жителей Североизраильского царства, некогда (в VIII столетии до н.э.) смешавшиеся с другими племенами.
Торжественно выносится свиток Торы, звучат заунывные песнопения, совершается древний ритуал заклания агнца, как это бывало еще во дни Иисуса Навина. Самаряне — своего рода «старообрядцы» Израиля. Они чтят лишь Закон, отвергая прочие «новшества». Пророки, мудрецы, иерусалимский Храм — всего этого для них не существует. Правда, в приход Мессии они издавна верили, называя Его Тахебом, Возродителем 2.
В глазах апостолов, как и всех иудеев, самаряне были отщепенцами. Вот почему, начиная проповедь среди этих людей, св. Филипп пошел на смелый шаг. Но он уже успел проникнуться той великой широтой, которую несла в себе Благая Весть. Дух ее, по слову Иисусову, был свободен, словно ветер, и не ограничивался одним народом и определенным местом (Ин. 4, 21-24).
Узнав об обращениях среди самарян, Петр и Иоанн Зеведеев немедленно отправляются в Самарию. Иерусалимский центр чувствовал свою ответственность за все происходящее в Церкви.
Два-три дня — и апостолы на месте. Еще не пришло время тех дальних странствий, которые предпримет Павел и сотни других миссионеров. Однако духовную дистанцию, разделяющую Иерусалим и Самарию, преодолеть непросто. Уже много веков тянется распря между ними, а после разрушения самарийского храма на Гаризиме вражда достигла последнего предела. Поэтому Петр и Иоанн идут, охваченные противоречивыми чувствами. С одной стороны, в памяти учеников еще звучат слова Иисусовы: «В город самарянский не входите». Но с другой — могли ли они забыть тот колодец, где Он Сам беседовал в самарянкой о «духе и истине», и радость жителей Сихаря, слушавших Его? И наконец, не Сам ли Воскресший призывал их быть Его свидетелями «во всей Иудее и Самарии»?..
Отыскав Филиппа, апостолы убеждаются, что Бог благословил его отважное начинание. Ему удалось добиться быстрого успеха и сломать стену отчуждения. Быть может, помогло и то, что он не был коренным иерусалимлянином и говорил по-гречески. Язык этот самаряне понимали хорошо: со времен Помпея и Ирода их столица подверглась сильной эллинизации и получила название Себастии.
У многих самарян весть о том, что Тахеб уже явился в мир, вызвала энтузиазм. «Была великая радость в том городе», — замечает св. Лука. Филипп учил, исцелял больных, крестил новообращенных. В их числе оказался и некто Симон Гиттонский, который слыл пророком и заклинателем. Эта странная личность пользовалась у самарян огромной популярностью. То, что Симон на первых порах стал неразлучен с Филиппом, должно быть, еще больше способствовало евангельской проповеди.

В истории фигура Симона как бы раздваивается. В Деяниях он выглядит человеком простодушным и суеверным. Однако соотечественник Гиттонца, св. Юстин (родившийся около 100 года изображает его теософом-мистиком, автором запутанной оккультной доктрины. Рассеянные у других античных писателей сведения о Симоне крайне противоречивы 3. Одни утверждали, что он был апологетом самарийского культа, другие — что он верил в некое верховное Начало, в сравнении с которым библейским Бог — Существо низшее и несовершенное.
Позднее заклинатель много странствовал и вводил в свою систему различные элементы из модных тогда учений. В Александрии Симон познакомился с воинствующими антиеврейскими писаниями Апиона и приспособил его взгляды к своим. Так, он якобы утверждал, что «всякий верующий в Ветхий Завет подлежит смерти» 4. Однако в момент встречи с Филиппом он, видимо, находился еще в полосе исканий и готов был примкнуть к новому движению.
Иосиф Флавий сообщает о каком-то авантюристе, который еще в правление Пилата едва не привел самарян к восстанию. Он собрал народ на горе, обещая указать место, где Моисей зарыл священные сосуды. Кавалерия прокуратора разогнала толпу; часть зачинщиков казнили, а некоторые скрылись 5. Не был ли этот лжемессия Симоном Гиттонским? Во всяком случае, источники единодушно приписывают ему ненасытное тщеславие. Он любил выставлять себя сверхъестественным магом, заявляя, что в его лице явилось само Божество. Не исключено, что он мог слышать об Иисусе и желал Ему подражать...
Исцеления, которые совершил Филипп, поразили Симона, жадного до всяческих чудес. Но еще большее впечатление произвел на него апостол Петр. Самарянин увидел в рыбаке могущественного кудесника, владеющего главными секретами секты. Когда Петр прибыл в Самарию и стал собирать на молитву новокрещенных, каждого, на кого апостол возлагал руки, осенял Дух Божий. Это была как бы самарийская Пятидесятница. Люди непостижимо преображались, ощущая на себе десницу Господню...
Гиттонец вознамерился во что бы то ни стало овладеть этой, по его мнению, магической властью. Он явился к Петру с деньгами, прося посвятить его в тайну низведения Духа. Апостола такое предложение глубоко оскорбило. Значит, самарянин смотрел на благодать Христову как на волшебный дар, который может быть механически передан или куплен!..
— Пусть твое серебро пропадет с тобой вместе, — вырвалось у Петра, — потому что ты задумал дар Божий приобрести за деньги!
Симон был растерян, испуган и стал просить прощения. Однако вряд ли его раскаяние было искренним. Когда он понял, что не сможет занять в общине место, на которое рассчитывал, он вышел из нее и основал собственную секту. Хотя ее впоследствии считали «христианской», она не имела ничего общего с Евангелием. Согласно преданиям, Симон многие годы противодействовал ап.Петру и даже в Риме продолжал соперничать с ним.
По имени Симона грех приобретения права на священный сан за деньги стал называться симонией. Отцы Церкви смотрели на Симона Гиттонского как на «родоначальника всех ересей». Действительно, его теософия — насколько можно судить о ней — открыла собой длинный ряд попыток подменить христианство пестрой смесью народного суеверия и гностического оккультизма. Люди тех дней, как и в каждую кризисную эпоху, тянулись ко всевозможным тайным учениям. Это позволило симонианам продержаться еще несколько столетий 6.
Между тем Петр и Иоанн завершили свою миссию среди новокрещенных и вернулись в Иерусалим. По дороге они уже сами обращались со словами благовестия к жителям этой области. Их посещение Самарии показало, как строго Церковь оберегает свое духовное единство 7. С тех пор апостолы и их преемники будут внимательно следить за всем, что происходит в рассеянных общинах, и сохранять с ними живую связь.

Крещение первого иноплеменника
Через двадцать лет после описываемых событий св. Лука познакомился с Филиппом в Кесарии. От него евангелист и узнал о дальнейшем ходе проповеди в Палестине. В частности, Филипп рассказал ему об одном эпизоде, которому придавал огромное значение 8.
Однажды, повинуясь велению свыше, он покинул Самарию; Бог указал ему дорогу на юг, ведущую из Иерусалима в Газу. Это могло показаться бессмысленным: с тех пор как войска Александра разрушили Газу, город и его окрестности оставались безлюдными. Но благовестник знал, что Господь призывает его туда не случайно.
В самом деле, на старом заброшенном тракте показалась одинокая колесница. Она явно принадлежала чужеземцу: в Иудее их давно не употребляли. Филипп, не раздумывая, поравнялся с едущим и зашагал рядом. В коляске сидел темнокожий причудливо одетый человек и читал вслух развернутый свиток. Как бывает при долгом монотонном путешествии, попутчики разговорились. Приезжий оказался евнухом, царедворцем «кандакии», эфиопской царицы Аксума 9. На его родине давно существовала иудейская колония, и немало эфиопов привлекло возвышенное единобожие Библии. К их числу принадлежал и этот вельможа, который как раз возвращался из паломничества в Иерусалим. Минуя Газу, он держал теперь путь вдоль моря в далекую черную Африку.
Эта удивительная беседа представителей столь чуждых культур стала возможной лишь благодаря двум факторам: еврейской диаспоре и распространению эллинской цивилизации. Оба спутника знали греческий язык и имели общую веру. Эфиопский пилигрим читал перевод Книги Исайи. Филипп поинтересовался: понимает ли тот написанное? Вельможа ответил, что хотел бы получить некоторые разъяснения. Он предложил эллинисту сесть с ним в коляску и показал строки гимна о страждущем Служителе Господнем:
Как овца на заклание, Он был приведен;
и как агнец перед стригущим его безгласен,
так он не отверзает уст Своих.
В уничижении Его было отказано Ему в правосудии,
род Его кто изъяснит?
Ибо жизнь Его изъемлется от земли 10.
— О ком говорит пророк, — спросил царедворец, — о себе или о ком-нибудь другом?
Это загадочное пророчество издавна вызывало споры у еврейских толкователей. Большинство сходилось на том, что речь в книге идет о народе Божием, которому нужно пройти через горнило скорбей, чтобы принести миру спасение. Так думали потому, что именно у Исайи Израиль многократно назван Служителем. И хотя в пророчествах Бог говорит о временном ослеплении Своего Слуги, его слепота и невзгоды есть лишь прелюдия к торжеству, когда свет, дарованный избраннику, распространится на все народы 11. При этом Книга Исайи подчеркивает различие между эмпирическим народом и идеальным Израилем, Отроком Господним. В Писаниях Данииловых этот идеальный Израиль как бы сливается с Сыном Человеческим, Мессией 12.
Сама мысль о Мессии-Страдальце встречалась в иудейских комментариях очень редко 13. Апостолы исходили не из них, а из собственного опыта встречи со Христом, из того, что возвестил им Воскресший, когда «открыл им глаза» для понимания Слова Божия. В свете этого опыта ученики стали смотреть на гимны Служителя как на библейский ключ к тайне страстей Иисусовых. И теперь Филипп впервые заговорил об этом с африканцем. Он объяснил ему, что Избавитель, предсказанный пророками, пришел не в величии земной славы, а в уничижении, что Его смерть и восстание есть залог вечной жизни для всех доверившихся Ему.
Замечательно, что Филипп не столько предлагал чужеземцу новое «учение» или правила жизни, а, как выражается Лука, «благовествовал ему Иисуса». Слова его дышали силой убежденности, и спутник всем существом своим ощутил ее. Увидев при дороге водоем, вырытый пастухами-кочевниками, он прямо спросил:
— Вот вода, что препятствует мне креститься?..
Филипп всегда склонен был действовать быстро и по наитию. Он пренебрег тем, что все наставление эфиопу свелось к дорожной беседе, что тот, строго говоря, даже не был прозелитом. Настоящими прозелитами считались только те, кто полностью вошел в иудейскую общину, а евнухов в нее не принимали 14. Словом, он был готов перешагнуть через все правила.
Остановили лошадей, и оба — эллинист и африканец — приблизились к воде...
Так в семью учеников Христовых вступил первый представитель тех «народов», которым еще древний пророк обещал спасение.
В ранней церкви сохранилось предание, что именно этот человек, крещенный Филиппом, положил начало христианству на своей родине 15.
Последующие годы Филипп провел в городах Израиля, расположенных у берегов Средиземного моря, где продолжал проповедовать. В Кесарии он нашел себе жену и надолго обосновался в этом эллинизированном городе. У него было четыре дочери, отмеченные пророческим даром. Вокруг Филиппа возникла община верных, которой суждено было иметь долгую и славную историю, связанную с именами Оригена, Памфила, Евсевия.

Центурион Корнелий
Как мы уже говорили, опыт в Самарии установил традицию посещать новообразованные церкви. Около 40-го года такая необходимость возникла и по отношению к палестинскому приморью. Апостол Петр, на сей раз один, снова отправился в путь, «обходя всех» 16. Мы не знаем, проповедовал ли он в долине Сарона, в Лидде и Яффе, где побывал; скорее всего его главная цель заключалась в заботе об устроении молодых общин. Для них приход Петра был дорог прежде всего тем, что в его лице люди видели свидетеля жизни и Воскресения Мессии. Лука говорит о двух чудесах, совершенных Петром в приморье, слух о которых разнесся далеко по округе. Апостол как бы продолжал дело Учителя.
В Яффе он задержался дольше всего. Тамошняя церковь состояла в основном из бедного люда, близкого душе апостола. Он выбрал себе жилье у одного кожевника.
Деяния подчеркивают, что в этой «церкви бедняков» люди отличались особой сердечностью и как могли помогали друг другу. Единственным состоятельным членом яффского братства была некая Тавифа, но и она отдавала все свои силы на служение людям. Она шила одежду для неимущих вдов.
В «языческую» Кесарию ап. Петр попал при необычных обстоятельствах. Правоверные евреи не любили этот город, где жил прокуратор и где их взор оскорбляли статуи и имперские эмблемы. Быть может, и Петр не решился бы идти туда, тем более, что церкви там еще не было (Филипп пришел в Кесарию позднее). Но Бог судил иначе.
Однажды знойным полднем апостол поднялся на кровлю дома кожевника, чтобы совершить положенную в это время молитву. Кончив, рыбак хотел сойти в горницу, где женщины готовили обед, но в это мгновение он словно в полусне увидел, как перед ним опустился кусок ткани, привязанный за четыре угла. Там были животные, запрещенные в пищу Законом. «И был голос ему, — пишет св.Лука, — встань, Петр, заколи и ешь». Это могло быть испытанием его набожности, и апостол решительно отказался. Нечистая пища не коснется его уст! Вековые традиции, которые помогали ветхозаветной Церкви отделяться от язычников, апостол впитал с молоком матери. Но таинственный голос произнес: «Что Бог очистил, ты не объявляй нечистым». Три раза повторялось видение. Петр недоумевал. Но скоро он убедился, что оно имело глубокий смысл 17.
Апостол еще не вошел в дом, как к воротам приблизились неизвестные ему люди: римский солдат и с ним еще двое. Они сказали, что посланы от кесарийского центуриона Корнелия. Их господин давно и искренне верит в единого Бога и дружит с иудеями. Он принадлежит к «богобоязненным», или полупрозелитам, которые, не выполняя всех обрядов Закона, заменяли их делами милосердия. И ныне Бог повелел ему встретиться с неким Петром, живущим в Яффе у кожевника...
Приглашать в дом язычников и бывать у них в гостях, даже если они верят в Бога, значило поступать вопреки принятым обычаям. И Петр, наверное, заколебался бы, если бы не находился под впечатлением странного видения. Не говорило ли оно о том, что воля Божия позволяет нарушить старый порядок?
Он радушно принял римлян, оставил их у себя, а наутро последовал за ними в Кесарию. Чтобы подчеркнуть значительность встречи, он взял с собой нескольких еврейских братьев из Яффы.
Шли вдоль морского побережья поспешно, не задерживаясь, пока перед ними не открылась панорама порта с его таможнями, театрами и дворцами. Рыбак впервые оказался в таком городе.
Между тем Корнелий уже ждал их, собрав, как на праздник, родных и близких друзей. Это был командир привилегированной Италийской когорты, в которой служили добровольцы из Италии (основную массу гарнизона составляли сирийцы, греки и самаряне); но, забыв о гордости офицера и римлянина, он встретил галилейского рыбака у порога и по-восточному склонился перед ним до земли.
— Встань, я сам тоже человек, — поднял его смущенный Петр и вошел в дом.
Увидев собравшихся, он сказал им:
- Вы знаете, как незаконно для иудея сближаться с иноплеменником или приходить к нему, а мне Бог указал не называть ни одного человека скверным или нечистым.
Завязалась беседа. Корнелий рассказал о бывшем ему видении. Апостол сразу понял, что попал в среду людей, проникнутых глубокой верой. Он был поражен: старые представления отступали перед новой реальностью.
— Поистине я убеждаюсь, — признался он, — что Бог нелицеприятен, но что во всяком народе боящийся Его и делающий правду приятен Ему. Он послал сынам Израилевым слово, благовествуя мир через Иисуса Христа; Он есть Господь всех.
Присутствующие могли слышать о Человеке, Которого прокуратор казнил лет десять назад, и вот теперь они узнают, что «Бог воздвиг Его», что Он явился избранным свидетелям, которые «ели и пили» с Воскресшим.
— О Нем, — заключил Петр, — все пророки свидетельствуют, что каждый верующий в Него получит отпущение грехов Именем Его.
Римляне стали славить Бога и горячо молиться. Их состояние было так знакомо Петру! Не так ли Дух Божий окрылил апостолов в день Пятидесятницы?..
— Может ли кто отказать в воде крещения тем, кто принял Духа Святого, как и мы? — воскликнул Петр...

Апостол оставался в доме Корнелия несколько дней. Крестив центуриона и его близких, он беседовал с новообращенными как друг, ел с ними за одним столом. Хотя формально полупрозелит входил в разряд иноверцев и, следовательно, трапезу с ним делить было нельзя, для Петра центурион был уже братом. Рыбак не знал, что в это самое время где-то далеко на юге колесница уносит на родину первого христианина-африканца...
Если в Кесарии апостол забыл обо всех условностях, то когда он вернулся в Иерусалим, о них ему тотчас напомнили. До старейшин уже дошло, что Симон «входил к людям необрезанным и ел с ними». На Петра посыпались упреки. Гордые своими древними традициями, иерусалимляне продолжали еще жить в старом мире. Апостолу пришлось оправдываться, ссылаясь на видение и на то, что Дух сошел на «язычников».
«Услышав об этом, — пишет Лука, — они успокоились и прославили Бога, говоря: видно и язычникам дал Бог покаяние и жизнь». На самом же деле успокоились они ненадолго. Ведь они были уверены, что войти в Церковь можно только, став сначала иудеем во всех отношениях. Само понятие крещенный язычник было для них нелепостью.
Эта инерция консерватизма будет еще не раз возникать на пути движения христианства, меняя свои облики и формы.

Св. Варнава в Антиохии
Итак, в Иерусалиме были уверены, что случай с кесарийским офицером — исключение. Но не прошло и года, как там вновь все были потрясены еще более странным известием. Его принесли люди из столицы Сирийской провинции — Антиохии.
Речь шла о некоторых эллинистах, которые добрались до Финикии и Кипра. Сначала они проповедовали только среди евреев, но в Антиохии рискнули обратиться со словами благовестия уже прямо к язычникам. Не к прозелитам и даже не к богобоязненным, вроде Корнелия, а к людям, которые чтили римских, греческих и сирийских богов 18. Этот дерзкий поступок не укладывался ни в какие рамки...
Мало того, что миссия внутри Израиля была далека от завершения, разве можно приобщать к Церкви Нового Завета тех, кто даже не ведал об истинах Завета Ветхого?
По уже сложившемуся обычаю, в Антиохию было решено отправить посланца. Остановились на Иосифе Варнаве. Все знали его мягкость и умение быть на высоте в самых сложных ситуациях. Именно он принял Павла, когда другие готовы были от него отвернуться. К тому же Варнава происходил с острова Кипр и хорошо знал те края.
Неутомимый ходок, Иосиф, вероятно, предпочел пеший путь через Дамаск и Хамат, который можно было пройти за две недели. Когда он приближался к Антиохии, то едва ли догадывался, что идет в город, который будут называть второй столицей христианства.

Касаясь Рима или Иерусалима, мы говорим о городах, которые и по сей день играют роль в мировых событиях. Антиохия же — вся в прошлом. Сейчас на ее месте ютится захолустный арабский поселок, но в дни апостолов это была «жемчужина Востока», резиденция римского наместника всей Сирии и Палестины. Прошло немногим более 300 лет, с тех пор как эллинистические монархи возвели и укрепили город на реке Оронте, чтобы связать Средиземноморье с Азией 19. Императоры Рима продолжали застраивать и украшать Антиохию.
Подходя к ней, Варнава мог видеть ровные ряды зданий, чередующиеся с зеленью общественных парков. Среди кипарисов и миртовых деревьев белели роскошные виллы знати. Стены города примыкали к розоватым скалам горы Сильпия, а с другой стороны — к широкому судоходному Оронту.
Многоэтажные дома Антиохии отличались тяжелой и помпезной роскошью. Нередко встречались арки и колонны, обложенные листовым золотом. Мастера, работавшие в этом третьем по величине (после Рима и Александрии) городе, приноравливались к вкусам заказчиков. Культура здесь была поверхностной: столица Сирии по сути дела не знала ни выдающихся ученых, ни писателей, ни художников.
Почти четверть миллиона жителей населяла Антиохию. На рынках, как говорили, можно было познакомиться с обычаями всех стран. Кроме сирийцев, здесь имели свои кварталы греки, римляне, финикийцы. Древний эротический культ Астарты с его шествиями и исступленными оргиями переплелся с привозным — эллинским. Знаменитая роща Дафне, посвященная Аполлону, привлекала массу путешественников со всего света.
Антиохийская публика отличалась живым, свободным нравом. Ей ничего не стоило освистать прославленного актера или сбросить на землю статую императора. Но до серьезных восстаний дело доходило редко. В городе шла торговля, устраивались спортивные состязания и спектакли, изобретались всевозможные увеселения. Праздники часто стирали грань между днем и ночью: на улицах до утра не гасли фонари. Притоны заманивали клиентов. Кабачки и таверны, флейтисты и танцовщицы составляли неотъемлемую часть антиохийской жизни. Недаром Ювенал сетовал, что Оронт, превратившийся в «приток Тибра», даже Рим разлагает своими беспутными нравами.
Таков был город, который позднее стал родиной св. Игнатия и Златоуста, отшельников и аскетов...
В этом царстве суеты и разгула, смешения народов, языков и вер евреи составляли изолированный мир — как бы город в городе. Однако при всей своей замкнутости они не могли избежать частых контактов с язычниками. По словам Иосифа Флавия, антиохийские иудеи, «привлекая к своей вере множество эллинов, сделали их, до известной степени, частью своей общины» 20.
Чтобы попасть в их квартал, посланцу Иерусалима пришлось пройти почти шесть километров по центральному проспекту, который пересекал Антиохию. Вдоль него стояли статуи и тянулась крытая колоннада, защищавшая от зноя и непогоды. Через час после того как Варнава миновал ворота, он был уже среди своих на Сингонской улице.
Встретившись с братьями, Иосиф был изумлен. Он не только нашел большое число язычников, крестившихся прямо из «эллинства», но и увидел, что эти люди горят духом ревности и веры. Все сомнения сразу же отпали. Сама жизнь доказала правоту смелых эллинистов, не побоявшихся ввести в Церковь тех, кто еще вчера чтил идолов...
Возможно ли было отвергнуть этих людей, ушедших из мира суеверий и разнузданности ради чистой жизни во Христе? Апостол, пишет Лука, «увидев благодать Божию, возрадовался и увещал всех держаться Господа искренним сердцем, потому что был муж добрый и полный даров Святого Духа и веры».
Варнава остался в городе, послав в Иерусалим сообщение, что община Антиохии процветает. Как представителя церкви-матери его молчаливо приняли в число наставников. Но подход к «эллинам» должен был быть иной, чем к иудеям, воспитанным на Законе. Одного их отвращения к прежней жизни было недостаточно; нужно было полностью перестраивать нравственные и религиозные понятия неофитов, учить их, словно младенцев. А это порождало массу проблем.
Кроме того, верующие из евреев продолжали жить «по Закону», то есть регламентировать свой повседневный быт указаниями отеческой религии. Это неизбежно отделяло их от новокрещенных из язычников.
Словом, трудностям и недоумениям конца не предвиделось. Иосиф понял, что ему одному справиться с ними не под силу.
И тогда он вспомнил о Тарсянине, которого когда-то принял и обласкал в Иерусалиме. Было известно, что тот удалился в родной город, но о нем не было слышно же несколько лет. Рассчитывая отыскать Павла, Варнава в один прекрасный день покинул Антиохию и двинулся по северной дороге в Тарс.

Примечания
1 Светоний. Жизнь XII цезарей, Гай Калигула, 22 сл.; И. Флавий. Древн., XVIII, 8; Филон. Посольство к Гаю, 27, 29, 30.
2 См.: На пороге Нового Завета, гл. 19; о мессианских воззрениях самарян см.: В. Рыбинский. Самаряне. Киев, 1913, с. 369 сл.
3 Св. Юстин. I Апология, 26, 56; II Апол., 15; Диалог с Трифоном, 120; свт. Ириней. Против ересей, 1, 23 сл.; Климент. Строматы, II, 11; VII, 17; Ориген. Против Цельса, I, 57; V, 62; VI, 11; Евсевий. Церк. Ист., II, 13; Епифаний. Против ересей, 1, 21; Апокрифические Деяния Петра (NTA, p. 300); Псевдоклиментины (Pseudoklimentinen, Berlin, 1969).
4 Свт. Епифаний, 1, 21.
5 И. Флавий. Древн., XVIII, 4, 1.
6 Свт. Ипполит. Философумены, VI, I, 20; Ориген, Против Цельса, I, 57.
7 Следует отметить, что в дальнейшем христианство не укоренилось у самарян. Вернее, самарянскую общину как таковую продолжали составлять люди, сохранившие прежние верования и традиции. См.: В. Рыбинский Ук. соч., с. 540-542.
8 Деян. 8:26-39 (ст. 37 отсутствует в древнейших рукописях); ср. Деян. 21:8.
9 Слово кандакия есть не имя, как иногда думают, а титул Аксумской Царицы-матери (Страбон. География, XVII, 1, 54).
10 Ис. 53:7-8. Текст Ис. приводится в Деян по Септуагинте.
11 Ис. 41:8-9; 43:10; 44:1-2, 21; 45:4; 48:20; 49:3. См.: А. Мень Вестники Царства Божия, гл. 17.
12 Дан. 7:13-18. Собирательный образ (или «корпоративная личность») нередко встречается в Ветхом Завете.
13 См.: А.К. Волнин. Мессия по изображению пророка Исайи. Киев, 1908, с. 332 сл.; Shurer. Op. cit., v. 2, p. 547.
14 Втор. 23:1. Это правило позднее вызвало оппозицию; см.: Ис. 56:3.
15 Ириней. Против ересей, III, 2, 9. Однако первые письменные свидетельства о христианстве в Эфиопии относятся лишь к IV веку.
16 Деян. 9:32-11, 18.
17 Рассказ о видении повторен в Деян дважды, как обычно поступает Лука, когда хочет подчеркнуть важность события. В символике видения примечательны две черты. Материя привязана за четыре угла (четыре — символ вселенскости, розы ветров); Петру предлагается не просто «трефная» (недозволенная) пища, а «четвероногие и пресмыкающиеся земные и птицы небесные», которые у пророков нередко означали языческие страны (ср.: Дан. 7-8).
18 Деян. 12:19-20.
19 См.: Т. Моммзен. История Рима. Т. V. Провинции от Цезаря до Диоклетиана. М., 1945, с. 408 сл.
20 И. Флавий. Иуд. война, VII, 3, 3.

79lu

Amen
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: