Апология чиновного капитализма

79lu

Мало кто обратил внимание, а меж тем на прошлой неделе одна статейка... после прочтения стоит поговорить, что за статейка:
 Апология чиновного капитализма
 Александр Привалов, Александр Волков
 Официального объяснения начавшихся в прошлом году процессов масштабной национализации публике не предложено. Придётся догадываться самим

Крупный актив, выставляемый на продажу государством, «Юганскнефтегаз», достаётся государственной компании. Крупный актив, выставляемый на продажу вроде бы не государством, «Сибнефть», тоже достаётся государственной компании. Крупный актив, совсем не выставляемый на продажу, АвтоВАЗ, всё равно оказывается в руках у государственной компании. Тенденция, однако.
Тот — к сожалению, уже привычный — факт, что власти ни полсловом этой тенденции не разъясняют, не означает, что объяснений у неё нет. Популярная версия, согласно которой в происходящем никакого смысла, помимо воровства, нет и искать его незачем, представляется нам плоской и крайне непродуктивной. Ну да, воруют непременно; но не только же воруют — делают ведь и ещё что-то, да и воруют не все. Мы предпочитаем, если уж смысл начавшейся масштабной кампании не заявлен, попытаться его понять собственными силами. Результат этой попытки перед вами.
Излагается он в ходе очередного разговора с воображаемым представителем верховной власти. Как и в ходе предыдущих подобных бесед (см. «Эксперт» №1 за 2005 год, «Апология государственности», и №16, «Апология собственности» мы не можем утверждать, что наш Государственник точно излагает позицию Кремля. Мы лишь стараемся его устами дать связное и внутренне непротиворечивое объяснение всей совокупности наблюдаемых поступков власти в обсуждаемой сфере.
Мы не знаем, правильно ли мы развернули точку зрения власти, и мы сознательно воздерживались (и удерживали Вопрошателя) от исследования вопроса, насколько описываемая нами концепция сама по себе верна и благотворна. Нас интересовали ровно две вещи: непротиворечивость концепции — и её согласованность с наблюдаемыми властными проявлениями.
Нужное соотношение
Вопрошатель: В стране идёт ползучая национализация. То «Сибнефть», то «Юганскнефтегаз», то АвтоВАЗ разными способами обретают одинаковую судьбу: оказываются внутри госкомпании. Теперь ходят упорные слухи, что в ближайшие месяцы внутрь госкомпании будут затянуты и «Норильский никель», и УГМК, и Евразхолдинг, что будет событием знаковым: если в нефтянке государство никогда и не сдавало позиций, то из металлургии оно полностью ушло — и теперь, значит, возвращается. Все эти акции происходят без какого бы то ни было обоснования, публике не предъявляют никаких аргументов. Даже в случае с АвтоВАЗом, где очень было что сказать: мол, Каданников за семнадцать лет практически загубил шансы на возрождение отечественного автопрома, а мы попытаемся спасти, что можно, — сказано не было ни слова. Забрали — и всё. Нам дают понять, что процесс это абсолютно естественный и объяснять в нём нечего. Может быть, вы нарушите заговор молчания и объясните, что происходит?
Государственник: Упомянутые вами события действительно не случайны. Они вытекают из принятой нами модели поведения, которая реализуется — хотя и медленнее, чем хотелось бы, — по разным направлениям, не только в национализации, о которой вы говорите. Большая часть этой концепции обсуждалась нами год назад, в «Апологии государственности», и нынешние наши действия в отношении корпоративных активов ничему из сказанного тогда не противоречат.
В.: Позвольте, но вы тогда и не намекали на то, что активы крупных корпораций намечено «огосударствлять». Речь шла лишь о том, что титульные собственники должны осознать, что они — не более чем назначенцы, обязанные работать по согласованию с государством, — и пусть себе живут. За истекший год что-то поменялось?
Г.: Нет. Они себе и живут.
В.: Но их, скажем так, снимают. Отправляют в свободное плавание — в Челси, там, или на пенсию в банчок…
Г.: Не подряд же их «снимают». Это происходит с теми, кто по той или иной причине перестаёт быть активным управленцем; кто считает, что всё возможное в качестве менеджера сделал — и собирается почивать на лаврах, например в кресле председателя совета директоров соответствующей корпорации.
В.: Пусть так. Но почему при этой смене «уставших» вы сокращаете число действующих рыночных лиц? Разве нельзя было сменить CEO в той же «Сибнефти», не втягивая её в «Газпром»?
Г.: Процесс замены CEO должен быть юридически чист — в первую очередь для того, чтобы не снижать инвестиционную привлекательность. Ну не с каждым же поступать, как с «Юганскнефтегазом». Мы ведь с вами уже говорили: ЮКОС отыгран так, как отыгран, но делать из его истории универсальный шаблон никто не хочет. Замена CEO на более энергичных… на других людей проходит в названных вами корпорациях без внешних конфликтов — не только вследствие применения юридически чистых схем, но и из-за того, что все помнят про «Юганскнефтегаз». Именно потому, что та история в памяти, истинный собственник, государство, может сегодня поменять топ-менеджеров. Но для полной юридической чистоты нужна и перегруппировка активов — её мы сейчас и проводим.
В.: Это эвфемизм, покрывающий восстановление государства в роли не только, как вы говорите, «истинного», но и титульного собственника?
Г.: Государство не будет становиться титульным собственником всех крупных активов. Я не хочу говорить, что приватизация слишком сильно затронула стратегические отрасли, — наверно, это было нужно, чтобы вообще возник рынок. Но, с нашей точки зрения, соотношение государственных и негосударственных активов должно быть иным, чем оказалось после приватизации. Сейчас мы нужное соотношение и восстанавливаем.
Ресурсы для коррупции
В.: Вам, без сомнения, известно, что заметнейший шаг на этом пути, поглощение «Газпромом» «Сибнефти», вызвал весьма разноречивые толки. Многим показались странными и величина выплаты, и способы выплаты — и то, что тринадцать с чем-то миллиардов в итоге оказались за рубежом…
Г.: Я не буду подтверждать ни сумм, ни деталей сделки…
В.: …ни списка бенефициариев…
Г.: Это всё не важно (улыбается).
В.: То, что многих наблюдателей история с «Сибнефтью» навела на размышления о коррупции, есть свидетельство испорченности их умов?
Г.: Да нет, не только. Но нужно подробнее сказать о природе российской коррупции. Она у нас не похожа на наблюдаемую в других развитых странах и, к сожалению, больше напоминает страны развивающиеся. В России два вида коррупции: беловоротничковая — и пещерная (см. «Глоссарий российской коррупции»). Пещерная существует с незапамятных времён, а беловоротничковая экспоненциально развивалась все девяностые годы. Именно она и есть та саркома, которая съедает и экономику России, и сам институт рыночных отношений.
Эта теория не нова и достаточно известна, и, хотя не все наблюдатели готовы и способны анализировать в этих терминах, изменения взяткоёмкости они чувствуют спинным мозгом. Присоединение «Сибнефти» к «Газпрому», как и любое другое слияние или поглощение, имеющее отношение к государству, в сегодняшней законодательной среде неизбежно связано, к сожалению, с коррупцией. Но связь это не прямая.
В.: Так зачем же вы увеличиваете объём этой саркомы, беловоротничковой коррупции?
Г.: Напротив, мы его уменьшаем.
В.: Странно вы это делаете. Беловоротничковая коррупция возникает в Охотном ряду — и бороться с ней надо в Охотном ряду. Но вы почему-то, имея в Думе большинство шесть лет, этого вовсе не делаете.
Г.: Вы как-то очень радикально настроены. Поймите, это больная тема. Да, в Думе у нас большинство, но нужно понять, как и что делать. Вот сейчас вроде бы поняли. Но кто понял? Отдельные лица. Осознание обществом, даже его элитой, сути проблемы — отсутствует. Слово «взяткоёмкость» — да, постепенно входит в оборот, но понимают его правильно считанные единицы. И думское большинство пока не понимает правильно, какова природа российской коррупции.
В.: Да скажите же прямо, что вам не под силу проломить совокупную лоббистскую мощь господ беловоротничковых коррупционеров.
Г.: Хорошо. Я готов констатировать, что лоббистская мощь, определяемая объёмом денег, вовлечённых во «взяткоёмкие» процессы, столь велика, что сегодняшняя власть не может одномоментно изменить ситуацию в законодательной среде.
В.: Вы так подчёркиваете слова «сегодняшняя» и «одномоментно», что сразу хочется спросить: а что может поменяться к лучшему?
Г.: После седьмого и восьмого годов при сохранении вертикали власти ведущая часть общества сможет осознать необходимость борьбы с беловоротничковой коррупцией. Чем это может быть вызвано? Очевидно, потерей конкурентоспособности тех сил, которые сегодня так сильно сплочены.
В.: Что за ослабеванием ныне непобедимой силы может последовать перелом в борьбе — за это, конечно, спасибо. Но почему эту конкурентоспособность снизят выборы-2007─2008, даже пройди они для вас идеально?
Г.: Да не сами выборы, а сохранение курса на укрепление государственности. Почему сложившийся в России чиновный капитализм устойчив? Почему устойчива беловоротничковая коррупция? Потому что в России неправильно выстроилось сочетание формальных (законных, гражданско-правовых) и неформальных отношений. Потому что разделены кресло чиновника, решениями которого управляется собственность, — и титул собственника; при том что чиновник, по сути, и является неформальным собственником активов или по меньшей мере финансового результата их функционирования.
Вот вы спрашивали, почему мы так вяло работаем по этому направлению в Думе. Отвечаю: потому что мы избрали основным инструментом борьбы с беловоротничковой коррупцией именно национализацию активов и связанных с ними финансовых потоков. Чистую, «белую» национализацию. При ней сам объём потенциально возможной коррупции не уменьшается, но к всё большей части этого объёма оказывается применим наличный государственный инструментарий — МВД, прокуратура. Что произойдёт в результате поглощения государством «Сибнефти»? Беловоротничковая коррупция, связанная с её активами, в большей своей части перейдёт в разряд коррупции пещерной, ибо титул и субъект собственности наконец совпадут. Отмывание активов формальным собственником и передача их в чиновные руки после слияния становятся невозможны. И коррупция будет доступна для органов внутренних дел. Раньше милиция не могла спросить собственника, почему он увёл деньги туда и туда, — после национализации станет можно спросить конкретного чиновника со всей прямотой, и ответы «не ваше дело» будут невозможны.
В условиях сплочённости гигантского лоббистского ресурса, поддерживающего беловоротничковую коррупцию, наиболее эффективным оказался этот курс: на уменьшение суммы активов, лежащих в основе этого ресурса. Когда объём неизъятых активов уменьшится до той величины, с которой мы сможем справиться, в том числе и с помощью думского большинства, вот тогда законодательство резко обновится в части норм, позволяющих сегодня чиновникам принимать решения по чужим рыночным активам.
Новый «госплан»
В.: У любой власти две задачи: препятствовать дурным делам и совершать добрые. Вы рассказали, как, по вашим расчётам, втягивание крупных компаний в казну помешает дурным делам. Допустим. А где дела добрые? Позвольте конкретный пример. Осенью вся страна волновалась из-за роста цен на бензин. Включились административные рычаги, и некоторые крупные производители подписали мораторий на повышение розничных цен. Он, правда, не соблюдается, но дело не в этом. Дело в том, что коренной причиной подорожания бензина стал дефицит: нефтеперерабатывающие мощности стары и недостаточны. Более того, при сохранении трендов нам года с десятого придётся импортировать бензин. У государства и до последних событий была немалая доля нефтянки, теперь уже больше половины, но никаких проектов ни по модернизации своих НПЗ, ни по строительству новых гос- и квазигоскомпании не осуществляли и не осуществляют. Между тем единственным экономическим аргументом в пользу происходящей национализации остаётся утверждение, что таким-де образом создаются могучие хозяйствующие субъекты, способные на стратегическое поведение. Вопрос: где же стратегическое поведение госнефтянки? Где новые НПЗ? Где новые нефтепроводы?
Г.: Мы с вами люди из прошлого, люди из СССР. И вы, безусловно, помните, как решения о модернизации активов принимались в СССР, как эти решения доводились до исполнителя, как контролировалось исполнение. Смотрите, что получилось сегодня. В рамках чиновной экономики к обсуждаемым активам применялись методы управления, несовместимые с нынешней стадией её, чиновной экономики, развития: методы, основанные на Гражданском кодексе, на Законе об акционерных обществах. Поясню. Вот в «Сибнефти» был формальный владелец. Он, по существу, сам был и советом директоров, и правлением: и принимал решения, и контролировал. Поскольку он, будучи умным человеком, понимал временность своей позиции, у него не было необходимости направлять прибыль на модернизацию тех же НПЗ. За отсутствие инвестиционных проектов на той, первой, стадии я отвечать не могу и не хочу — мы её изменяем — в том числе и поэтому. Теперь послушайте, как будет дальше.
В.: «Роснефть» всегда была вашей…
Г.: Послушайте до конца, и вы поймёте, чего не хватало правительству в отношениях с той же «Роснефтью» и что мы должны сейчас сделать. Ради одной «Роснефти» не было смысла создавать госплан. Не в прежнем виде, модернизированный, но именно такой орган, который будет управлять национализированными компаниями — вместо совета директоров. Управление государственными активами будет выглядеть иначе, чем в обычном АО. По сути, там будет почти такое же разделение корпоративных властей, как в любом рыночном субъекте, но эти власти должны соответствовать особому типу собственника — государству. Между правительством, принимающим макроэкономические решения, и хозяйствующими субъектами должен стоять орган, планирующий и контролирующий их деятельность. Вот этот орган и будет планировать ваши новые НПЗ и будет принимать решения о направлении финансовых результатов деятельности в те или иные инвестиционные проекты.
В.: Простите, не понимаю. Какой такой надкорпоративный орган нужен был «Роснефти», чтобы сложить два и два и начать строить НПЗ?
Г.: Это же просто. «Роснефть» заполнялась чиновниками (в совет директоров, в правление) по тем же принципам, что компании с неоднородным составом акционеров. И чиновники, попавшие в совет директоров, не имели никаких стратегических задач. Голосовали они по указаниям ГКИ, потом Росимущества, то есть органов, не имевших никаких экономических функций. Поэтому они никогда не получали и не могли получить указаний голосовать за какой-либо инвестиционный проект, подготовленный в соответствии с макроэкономической политикой правительства. Функция коммуникации между решениями правительства и конкретными хозяйствующими единицами до сих пор отсутствует. Эту функцию и возьмёт на себя новый госплан.
Я понимаю, что это слово вызовет бурю критики, в основном неконструктивной. Но вот посмотрите, как это работает в нынешних условиях. Возьмите «Совкомфлот». Он создан ещё в начале семидесятых. В конце восьмидесятых получил на баланс около восьмидесяти судов. Все девяностые выполнял программу строительства новых судов, уникальных для России. За последнее время так же, как и «Газпром», вобрал в себя ряд частных компаний. Сегодня это крупнейшее предприятие отрасли с флотом оптимального возраста, работает очень эффективно. Это пример того, как будут работать государственные активы в создаваемой нами системе управления.
Мы видим три стадии в этом процессе. Первая, которую я не стану оценивать, закончилась «делом ЮКОСа». Третья — это правильный баланс между государственными и рыночными активами в экономике России, при этом управление госактивами будет по-совкомфлотовски эффективно. Вторую, переходную, стадию мы переживаем сейчас. Пока мы вовлекаем в сферу действия будущего госплана необходимые активы, параллельно осваивая правильные методы управления ими. Элементы новой конструкции для государственных корпораций уже строятся и уже есть. Это и инвестиционный фонд, средства которого направляются на национальные проекты, и совет по реализации национальных проектов. Их нужно рассматривать не как готовые институты для работы с консолидированными активами, но как некие зародыши — полигоны, на которых оттачивается использование госплановских технологий в рыночных условиях.
В.: Мне не кажется очевидным, что для управления компаниями такого размера, как «Газпром» или «Роснефть», необходимы какие-то надкорпоративные структуры.
Г.: Но принадлежащие государству компании должны действовать слаженно. Представьте себе, что все наши нефтяные компании одновременно примутся строить по три так ожидаемых вами НПЗ! И согласование нужно не только в рамках одной отрасли. Скажем, стратегии развития государственных нефтяных компаний и компаний машиностроительных (того же АвтоВАЗа) или РАО ЕЭС и металлургов — координировать нужно. В той или иной степени.
В.: Ну уж если так, тогда всё надо сопрягать со всем. Тогда национализируйте всё и восстанавливайте Госплан в полном варианте.
Г.: Нам не нужно это делать в том масштабе, на который замахивался Госплан. Строго очертив круг задач для этой координации, мы справимся с ней меньшими силами — и лучше.
В.: Понятно. Но из ваших слов, мне кажется, следует, что вы намерены национализировать все базовые отрасли. Так ли это?
Г.: Государство должно присутствовать в этих отраслях в той мере, которая позволит решать общенациональные задачи и делать национального масштаба проекты. Я не могу сейчас назвать цифр. Я знаю, что стопроцентной национализации не будет: она не требуется. С другой стороны, национализации одного процента в этих секторах тоже, очевидно, недостаточно. Решение должно быть где-то между одним процентом — и ста.
В.: Так вот, значит, как просто вы решите знаменитую проблему залоговых аукционов?
Г.: Ну конечно.
В.: Позвольте всё-таки спросить. Концерн Круппа, владевший львиной долей металлургии и машиностроения Германии между двумя войнами, играл колоссальную роль в «проектах» гитлеровского руководства. При этом ни одного процента собственности государство не запросило.
Г.: Оставляя в стороне человеконенавистническую сущность нацистского режима, подчеркну принципиальную разницу технологий. Мы не строим ни англосаксонской, ни континентальной модели. У нас своя, чиновная экономика — и мы исходим из своих реалий. Крупп свою империю построил на свои деньги. Ядром наших нынешних империй стало имущество, переданное в управление при приватизации. Поэтому принципы, применимые там, неприменимы здесь.
В.: «Как ни болела, а умерла» — как ни создавалась металлургическая компания, а вот она есть. Почему с ней нельзя сотрудничать, не залезая в собственность? Почему для сопряжения усилий крупных компаний в проекте национального масштаба государству так необходимо влезть в каждую «меньше чем на сто, но больше чем на один процент»?
Г.: Да и там, в Германии, нужно было влезать, но было нельзя, поскольку это противоречило институту частной собственности. А у нас такого противоречия нет.
В.: Вы полагаете, что правительству Третьего рейха что-то было «нельзя»?
Г.: Видимо, было. Они даже не стали менять топов, просто построили их в шеренгу… Да ведь и времени у них было меньше, чем у нас. Может быть, и они так же сделали бы в конце концов, как мы делаем.
Скелет государства
В.: Итак, каковы принципиальные отличия нашей модели экономики? Как она хоть называется?
Г.: Вы называете этот капитализм чиновным. Я не согласен с таким термином, но для удобства разговора готов его принять. Его отличия стали следствием наших специфических обстоятельств. Главное из отличий мы подробно обсудили в предыдущих беседах — принципиальная нелигитимность собственности в крупных корпорациях. Их формальные владельцы вовсе не собственники — активы переданы им в управление. Есть и другие, также достаточно банальные причины отличия нашей экономической системы от прочих: огромная территория, необходимость централизации власти и гораздо большего, чем в европейских государствах, участия государства в общественной жизни.
В.: Последнее — аксиома?
Г.: По-моему, да. Мы пробовали жить иначе, и ни к чему хорошему это не привело — вспомните дикий феодализм второй половины девяностых. Страна рассыпалась.
И наконец, модель, которую мы строим, обоснована исторически. Скелетная часть нашего общества, чиновная пирамида, полностью соответствующая этой идеологии, выстроена и отточена. Ей скоро будет два века, и она доказала свою эффективность хотя бы живучестью: она пережила две смены общественно-политических формаций. Она при очень разных устройствах общества продолжала способствовать укреплению государства. Да, дважды она проявила недостаточную гибкость при изменении внешних условий. Но, поскольку эта скелетная часть проходит через кризисы, она обновляется и приспосабливается к новым условиям.
В.: Популярнее обратная трактовка истории этой самой скелетной части. Да, она сложилась два, если не три века назад. Она катастрофически неэффективна и большую часть времени сковывала развитие страны. Талантливость народов России такова, что страна всё-таки ухитрялась развиваться; но в некоторых случаях, при особо неблагоприятных обстоятельствах, даже талантливость народа не спасала систему — и она рушилась.
Г.: Выбор между двумя этими трактовками — вопрос веры. В вашу я верить не могу, она неправдоподобна. Другого примера столь длительного существования неэффективной управляющей системы, благополучно проходящей и через кризисы, и через смены общественных формаций только за счёт некой талантливости отдельных личностей или масс в целом, вы ведь не приведёте.
В.: С лёту не назову.
Г.: И у нас не так. Если система проходит кризисы, это прямо доказывает её эффективность.
В.: В результате первого из этих двух кризисов страна потеряла десятки миллионов жизней, в результате второго — треть территории и половину населения. Не скажешь, что мы прошли их так уж легко.
Г.: Вы — нет. Вы должны понять: я говорю о системе, о скелетной части государства, а не о мясе. У мяса повысилась температура, его трясло, ему было плохо — всё так. Но скелет выстоял, и организм выжил.
Большие проекты
В.: Одна из главных проблем, стоящих теперь перед страной, — это проблема крупных проектов. Настоящих национальных проектов, а не раскручиваемых ныне учебных полигончиков. Они нужны не только экономически, но и политически, и морально — и как угодно. Поэтому очень интересно, как скажется втягивание крупных акторов под государственную руку на перспективе масштабных начинаний. Здесь возникает три вопроса. Первый: можно ли ждать от госсектора больших проектов до того неопределённого времени, как вы выстроите и отладите ваш «госплан»? Второй: правильно ли я понял, что в тех секторах экономики, которые вы не будете — или ещё не успели — втягивать в госсобственность, новых проектов ждать не надо? Скажем, в данный момент вы ещё не начали национализировать металлургию и неизвестно, когда начнёте. Значит ли это, что крупных проектов в алюминиевой, например, отрасли в ближайшие годы не будет? И наконец, третий вопрос. Мы постоянно слышали и до сих пор слышим (хотя уже не так часто) от премьера и многих министров разговоры о государственно-частном партнёрстве — в том числе в больших проектах. Идея хорошая, но в ходе нашей с вами беседы я начал подозревать, что зряшные то были разговоры, что никаких больших проектов совместно с частниками вы делать не будете. Правильно ли я понял?
Г.: Да. Это прямое следствие того, что мы с вами обсуждали, — природы крупных российских корпораций. У нас нет крупной частной собственности, она по сути государственная. Масштабное же сотрудничество государственной и извращённо-государственной собственности смысла не имеет. Партнёрство есть, по определению, поиск компромисса, согласование интересов. С кем государство будет согласовывать интересы, с собственным временным управляющим?
В.: Значит, ГЧП вообще невозможно?
Г.: В наших условиях — нет.
В.: Зачем же большие начальники два года о нём говорили?
Г.: Да, говорили — потому что ещё не было того стратегического решения, к которому мы пришли сегодня.
В.: Позвольте, но ГЧП вошло в моду и стало любимым присловьем господина Фрадкова, когда уже вовсю шло «дело ЮКОСа»!
Г.: Вы хотите в каждый момент видеть полную определённость государственной политики, а это невозможно. Политика складывается и не может быть каждую секунду тождественной во всех государственных головах. Вот мы приняли принципиальное решение: убирать противоречия между формальным и реальным собственником, являющиеся базой для саркомы, разъедающей экономику. И с этого момента любое ГЧП становится вредным. Потому что фиксация таких активов в качестве частной собственности — тем более в крупных проектах — означает невозможность решать главную задачу. Ну представьте себе: вы вступаете с партнёром в масштабный проект, а потом вдруг его съедаете. Как это будет выглядеть?
В.: Отвечая на третий из моих вопросов, вы, по существу, ответили и на второй. Самостоятельных крупных проектов «псевдочастному» бизнесу вы не позволите.
Г.: Нет, это не так. Запретов нет и не будет.
В.: Так о запретах никто и не говорит. Вы знаете лучше меня, что в нашей стране без одобрения некой структуры вообще ничего не делается. И эта структура, насколько я вас понял, не посоветует крупняку начинать самостоятельные проекты.
Г.: Нет, вы неправильно понимаете. Конечно, они могут за счёт собственных ресурсов делать любые проекты, не предназначенные для увода активов. Если мы в будущем соберёмся национализировать фирму N, что будет плохого, если она будет усилена инвестициями наёмных менеджеров в новые проекты?
В.: Логично, но противоречит наблюдаемой реальности. Взять, например, «Сургутнефтегаз». Рынок со счёту сбился, сколько у Богданова накоплено миллиардов, — что же он никуда их не вкладывает? Простите, но очень похоже, что это вы не благословляете.
Г.: Богданов не вкладывает, а Алекперов вкладывает — я не знаю почему. Может быть, у Богданова своё стратегическое видение, свои планы. Я не готов комментировать частные случаи. Говоря же вообще, крупных проектов в негосударственном секторе нет по двум причинам. Во-первых, далеко не все частники хотят их делать — в том числе и потому, что осознают временность распоряжения активами. Во-вторых, вспомните начало нашего разговора. Деньги на счёте — на белом счёте — коррупции не порождают, а, увеличивая промышленные активы, игрок увеличивает относящийся конкретно к нему объём беловоротничковой коррупции.
Переходя же к первому из ваших вопросов, укажу вам на конкретный пример: Северо-Европейский газопровод. «Газпром», контролируемая государством компания, начал этот крупнейший проект, не дожидаясь отладки механизмов межотраслевого госуправления.
В.: А других крупных проектов не будет? Извините за назойливые повторы, но читатель же не видит выражения вашего лица.
Г.: Нет, не могу согласиться, что не будет. Будет. Со временем. Восточный нефтепровод. Да, там есть политические сложности, но выстраивание проекта уже идёт.
В.: Вторая, наряду с большими проектами, важнейшая проблема нашей экономики — инновационный процесс. По многим признакам наши крупные корпорации наконец созрели до предъявления масштабного спроса на инновации. Теперь вы их «огосударствите», а значит, этого спроса опять не будет — как бы не никогда. Как мы с вами, люди из СССР, прекрасно помним, госэкономика с инновациями несовместима: как тот, настоящий, Госплан ни исхищрялся планировать научно-технический прогресс, советские заводы бодро отчитывались по всем показателям — и продолжали выпускать сноповязалки весом в крейсер.
Г.: Вы преувеличиваете. В СССР инновации были, но они были сконцентрированы в так называемом ВПК. И мы сделаем всё для того, чтобы ВПК остался инновационным центром, но уже в рыночных условиях. Для инновационного процесса нужны мозги и заказы. О мозгах мы стали заботиться вот уже пять лет как, а заказы обеспечит новый госплан. Не говоря уже о том, что мощный государственный сектор позволит возобновить серьёзную поддержку фундаментальной науки, рынку, вообще говоря, не нужной.
Элита и стратегия
В.: Нарисованная вами картина невольно вызывает аналогию с «китайским путём». Экономика тоже разделяется на две, в одной из которых — госсобственность и госуправление, а другая гуляет сама по себе. Я хотел бы указать всего лишь на одно из множества отличий нашей ситуации от китайской. У китайского руководства за плечами многовековой опыт стратегического планирования — в частности, успешный опыт последних десятилетий. У вас такого опыта за плечами нет. И китайская-то система не факт что будет долго пахать на таких оборотах, а то, что вы предлагаете, — с нашими-то правительственными стратегами — обречено в лучшем случае на застой брежневского типа.
Г.: Замечу, что про Китай заговорил не я, а вы. Очевидна невозможность существования одинаковых экономических систем в двух больших странах — тем более в столь разных, как Россия и Китай. Но я должен прокомментировать ваше утверждение. Неловко говорить, но вы как-то очень легко обвинили всю элиту России в неспособности к стратегическому мышлению. Тут вы неправы, как будет неправ любой, кто скажет подобное про любую на свете страну, обвинит элиту любой страны в отсутствии стратегического мышления — просто потому, что у неё нет какой-то там особой истории.
В любой стране, в любой нации есть люди, обладающие стратегическим мышлением. Если элита общества надёжно удерживает свой статус (то есть власть в стране) достаточно продолжительное время, то можно заключить, что именно к элите принадлежит большая часть стратегически мыслящих людей. Если бы в элите таких людей не было, а носители стратегических дарований оставались бы вне элиты, то было бы странно, почему они до сих пор ею не стали.
В.: Кажется, вы выдаёте желаемое за действительное, говоря, что нынешняя элита надёжно удерживает власть в стране. Будь это так, мы не наблюдали бы такой всероссийской судороги по поводу приближающихся седьмого и восьмого годов. И потом, удерживание власти в течение нескольких лет — это всё-таки не стратегия, а тактика. Что до людей, то люди, конечно, есть: о талантливости населяющих Россию народов мы сегодня уже вспоминали. Но судя по тому, что ни одной даже среднесрочной программы правительством не разработано и не выполнено, мы ухитрились как-то так устроить систему социальных лифтов, систему подбора кадров, систему пополнения элиты, что эти люди почему-то на верха не попадают.
Г.: Значит, вы утверждаете, что не способные к стратегическому мышлению люди смогли построить социальную конструкцию, которая позволяет им, недальновидным, закрыть вход в их среду истинным стратегам? Это какое-то «Горе от ума». Не согласен.
В.: Хорошо. Допустим, удержание власти — само по себе уже не тактика, а стратегия. Но хоть одну ещё стратегическую разработку вы назовёте?
Г.: Да мы же с вами уже битый час говорим о трёх стадиях развития российской государственности, из которых пройдена только первая.
В.: Говорим. Только этой стратегии никто официально не заявлял, а потому никто не может оценить, в какой степени последовательно и успешно она реализуется.
Г.: Теперь вы сможете это оценивать — как и ваши читатели.
В.: Спасибо.
Г.: И вот ещё что. Не могу пройти мимо вашего замечания про судороги в связи с седьмым-восьмым годами. Мне странно: мы с вами довольно давно знакомы — вы видели у меня эти судороги? Нет. Я знаю достаточно много людей, входящих в элиту, которых никакие судороги не корчат. Да есть люди, включённые в элиту, но не понимающие стратегического движения, этой элитой принятого. Наверное, кто-то из них себя переоценивает. Вот они и проявляют обеспокоенность — личную. Но это проблема этих людей, а не элиты в целом и не страны.
В.: Ещё раз — спасибо.

79lu

нде...
чего никто по сему поводу ничего сказать не желает?
по-моему, очень безнравственная и частично глупая позиция у государственника
при условии, что всё это может быть не просто моделированием, а компиляцией из частных бесед с гос.мужами всё это в сильное уныние повергает...

rpj2

Расписал бы подробнее, чем его позиция тебе не понравилась.

kliM

это не "чиновничий", а "государственно-монополистический" капитализм. Определение есть в БСЭ. И нефиг новые термины выдумывать

79lu

долго это, домой надо, да и завтра работать

79lu

под словом государство много кого можно понимать, и в монополиях разные люди могут быть, а здесь всё предельно ясно: государство - это чиновники, монополии - тоже они,
а я думал, что государство это и чиновники тоже...

kliM

ну-у... государство - это не чиновники, это институт. Вообще, читай определение в БСЭ - там довольно подробно написано.

79lu

почитай статейку выше: там написано, государство и возможно даже страна -
это мы
ты там с чтением БСЭ не переусердствуй, а то всякое может быть

kliM

да прочитал я это - старо как мир. Сначала какое-то предприятие эксплуатируется до упора. Потом, когда рентабельность производства снижается - происходит ее национализация. То есть гос-во выкупает проблемные активы, на условиях выгодных бывшему собственнику. Затем, на средства бюджета (или на кредиты под гарантии гос-ва) проводится модернизация компании, гос-во в нее инвестирует деньги налогоплатильщиков. Если рентабельность низкая, такая компания остается в собственности гос-ва, если высокая - проводится ее приватизация (можно на таких же халявных условиях, как в РФ в 90-х). Этот механизм успешно работает уже не один десяток лет на Западе.

79lu

ню-ню, это металлургия сейчас проблемный актив? это после закачаных в неё денег?
дело поширше чуть будет - не хочешь с толстыми дружить, крупным бизнесом не станешь

raushan27

Скорее наоборот происходит : национализация прибылей, а не убытков.

kliM

что-то Илларионов позавчера в Ъ прямо противоположное писал...

raushan27

Он говорил про государство как корпорацию, т.е. то что есть приватизация для государства-корпорации есть национализация в привычном смысле. Я именно его речь вспомнил, кстати.

kliM

а что тогда такое - национализация для государства как корпорации? передача под контроль рабочих коллективов, по типу закона о рабочем контроле от 1918 г?

avt1828210

В этом процессе нет ничего нового - государственно-монополистический капитализм это называется. Но даже с учетом этого не стоит трубить о процессе национализации. Нужно смотреть общее направление. Например, когда Юганскнефтегаз достается связанной с Газпромом структуре, а потом происходит либерализация акций Газпрома, их выставление на мировые биржи для продажи мировым корпорациям - так грош цена такой "национализации". Вспомните Паниковского, который обещал всех продать и купить, потом снова продать - но уже дороже. Государство делает то же самое. Или как написал Атилла - когда наоборот через "национализацию" буржуазия спасает свои бабки (обновляя поризводство за счет бюджета). Кроме того сейчас идет стремительный процесс приватизации в образовании, на транспорте, в ЖКХ, медицине, приватизируют оставшиеся государственными оборонные заводы, землю, леса, водоемы и т.д. Так что приватизация в России идет полным ходом.
Есть, на мой взгляд, еще одна подоплека. В России сегодня очень велика власть бюрократии (что традиционно для менее развитых и полуколониальных государств которая в какой-то мере отрывается от буржуазного класса, превращаясь в более самостоятельную политическую силу. А так как без контроля над экономикой невозможно иметь власть (невозможно в условиях капитализма долго сохранять власть не опираясь на буржуазную собственность бюрократия выстраивает экономическое основание своей власти. Особенно сегодня, когда российская бюрократия старается подольше продержаться под натиском мировых корпораций, требующих от нее более быстрой распродажи.

79lu

штука-то тут вот в чём: сначала некий условный юкос сдают госмонополии, а потом акциями делятся с международными инвесторами, в итоге получается, что решения принимать могут чиновники и иностранцы. И с теми и с другими я готов делиться суверенитетом ответственностью и привилегиями, но мне совсем не нравится когда чиновники начинают выпихивать из сектора крупных корпораций всех граждан страны нечиновного происхождения - это чревато тем, что решения вообще по всем вопросам, а не только по условному юкосу в будущем будут принимать только чиновники и иностранцы. если и они тоже - это туда-сюда, всегда есть возможность играть с ними на неком поле и переигрывать в силу собственных способностей и пр., но если только они - это мне совсем не нравится, это означает, что мимо чиновной машины ничего интересного ты не добъёшься в своей стране и удел тебе - мелкая и средняя буржуазия.
Меж тем стихийный и идейный национализм строится на открытом поле возможностей - каждому гражданину страны можно своими талантами занять своё место в элите страны (ежели способен а затем двигая страну, добиться кое-чего так сказать в экуменическом масштабе. даже если мне не написано на лбу попасть в какую-то элиту, я очень буду нервничать, если саму возможность у меня отберут. Я не ощущаю себя способным к чиновнической карьере (разве только с сильно скрываемым отвращением) и мне не нравится, что в такой ситуации у меня очень многие дорожки закрыты. предположим мне больше по сердцу реализация в науке - и меня совсем не устраивает статус учёного как римского интеллигента склоняющегося перед варваром и обслуживающего его, научная элита - тоже элита общества и ничуть не хуже чиновников (я заладил всё про элиту - ну уж как в Универе воспитали, не повезло не остался в своём ТГПИ). также и бизнес - способ широкого творчества, альтернативный политическому, без борьбы за власть. А нас напомню:
Если система проходит кризисы, это прямо доказывает её эффективность.
Заметим эффективность не с точки зрения благополучия страны или граждан, а с точки зрения самой бюрократии, возможности удержаться у кормила и кормушки. И даже это не аргумент:
В результате первого из этих двух кризисов страна потеряла десятки миллионов жизней, в результате второго — треть территории и половину населения. Не скажешь, что мы прошли их так уж легко.
Ибо:
Вы — нет. Вы должны понять: я говорю о системе, о скелетной части государства, а не о мясе. У мяса повысилась температура, его трясло, ему было плохо — всё так. Но скелет выстоял, и организм выжил.
То есть есть те кого можно принести в жертву и те, кого нельзя, a priori лучшие и худшие люди общества. Притом, что тезис насчёт скелета очень спорен, особенно если вспомнить, что на момент 1991 года общество было довольно монолитно (если не считать прибалтов и то отчасти) и страна разъехалась именно по административно-бюрократическим швам, потому что местные элиты хорошо умели бороться за власть и в этом качестве были зело эффективны.
В общем безнравственным мне всё это кажется, тоже мне новые дворяне нашлись, те хоть считали что не себе служат, а кому-то ещё. И грустно всё это - лично для меня, не хотелось бы в эскаписта превращаться...

avt1828210

Сразу скажу - не все понял в твоей заметке. Но выскажусь. Мне (как, думаю, и любому человеку) абсолютно все равно, кто лишает меня тех или иных возможностей - бюрократ (чиновник) или владелец корпорации. Более того, хозяева корпораций (буржуи) как раз и покупают чиновников, чтобы те отстаивали их (буржуев) интересы. Происходит тесная спайка буржуев и бюрократии. Буржуй, имея право собственности, направляет все прибыль себе в карманы. Бюрократ, не имея формального права собственности, контролиует производство и точно также направляет прибыль в свой карман. Разница для простого человека невелика . Разница лишь в том, что если прежприятие государственное - его работники имеют возможность давить на государство для выполнения своих требований. На частную лавочку давить сложнее.

79lu

такая логика хороша для нединамичных обществ, где всё более менее устаканилось и даже социальные статусы передаются по наследству.
одно дело когда ты обязан быть простым человеком, другое - когда сам можешь стать буржуем, как ты говоришь, или собственником, как я говорю - его отличие от простого человека, не в том что он кого-то угнетает, он может и собственной палаткой владеть или пятью коровами вместо одной, а в том, что собственность налагает ответственность - такой человек более устойчив более онтологичен что ли и втом, что собственность даёт возможность творчества, а следовательно и большей степени свободы, да и в целом собственность расширяет возможности, что не эквивалентно свободе, но тоже неплохо
этой возможности у нас не отнимают, но предлагают заткнуться, сидеть тихо и много слишком собственности не собирать, а человек имеет своиство стремиться от хорошего к лучшему, развиваться. Мелкий лавочник должен иметь возможность стать средним лавочником, а потом директором крупной фирмы, а потом владельцем корпорации и уйти в политику, если на это на всё у него способности есть, а простой человек должен иметь возможность стать этим мелким лавочником, то есть тоже попробовать себя на этой стезе
кроме бизнеса есть ещё интеллигенция, которая в силу того, что создаёт некий интеллектуальный продукт полезный обществу тоже должна иметь некое вознаграждение собственностью, ну и наконец есть чиновники, про них не будем
ты зря в левом запале клеймишь буржуев вообще, сейчас большой буржуй только тогда будет себя хорошо чувствовать, когда прогнётся перед чиновником - у нас не спайка, а кто кого, потому что, а прогибать его желают часто личности твоих взглядов, только чуть более циничные - они в добиваются расширения прав вчерашнего пролетариата на примере собственной семьи
пафос статьи, вернее позиции государственника - в 90-х бизнес чуть не победил чиновничество, теперь мы победили бизнес и будем это праздновать и всё будет так как мы сказали. И вот это плохо, кроме чиновников стране нужны и бизнесмены и интеллигенты как минимум и ещё профессиональная оппозиция - то есть политики но не чиновники и разные ступеньки общественной пирамиды, разнообразие в общем. А пока всё чревато делением на класс избранных и всех остальных.
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: