Об смысле реформ и трезвом взгляде на жисть

79lu

Куплеты Мефистофеля
Итоги пятнадцати лет послесоветской жизни не удовлетворяют, кажется, почти никого — ни правых, ни левых, ни старых, ни малых, ни охранителей, ни освободителей. Это при том, что немногие апологеты пройденного пути полностью правы, когда указывают на многие весьма успешные сдвиги в материальном быту. Чего стоит одна автомобильная чума, очень плохо вяжущаяся с тезисом о всеобщем обнищании. С натуральными показателями потребления, показывающими именно что средний уровень (ибо самый страшный богач не будет дюжинами покупать дешевые иномарки и в несметных количествах — недорогой ширпотреб столь низкая оценка пятнадцатилетия тоже плохо вяжется. Что до прав и свобод, то политическая свобода, т. е. возможность домогаться власти, действительно подвергается известным ограничениям, но объем гражданских свобод, т. е. свобод духа и тела, неизмеримо превышает советский уровень. Счастья же нет.
Апологетам обыкновенно возражают таким образом, что какие-то блага, возможно, и обретены (хотя объем их апологетами сильно преувеличивается однако ценой утраты всяких осмысленных перспектив развития и возможности занять достойное место в мире. Разные оппоненты сами эти утраченные перспективы видят весьма по-разному, но скорбят с одинаковой силой. Утрата столь велика и опасна, что обретенные умеренная свобода и умеренное богатство ее отнюдь не компенсируют.
В смысле объяснения это уже горячее, поскольку само рассуждение о перспективах предполагает некоторое духовное устремление, выходящее за пределы повседневности, а на одном наборе сегодняшних благ — не самых обширных, но при этом и не самых ничтожных — всеобщую неудовлетворенность не объяснишь. Но все равно недостаточно горячо. Во-первых, перспективные устремления общенационального характера более свойственны политизированной части общества. Иные классы и сословия увлечены этим гораздо меньше, и огорчение их должно бы быть не столь уж сильным — у нас же разочарованность всеобщая. Во-вторых, никаким перспективным видением позднесоветская эпоха тоже не отличалась — о чем тогда скорбеть? О директивах XXIV съезда КПСС?
Вернее предположить, что общая неудовлетворенность связана не столько с утратами (и об их объеме, и о том, что без потерь мы на свете не живем, можно долго дискутировать сколько с отсутствием ожидавшихся некогда духовных приобретений. Советская жизнь ощущалась как глубоко неправильная и развращающая, причем в позднесоветские годы главным источником порчи считались уже отнюдь не политические обычаи — на образ «замордованной воли», живущей под тенью ГУЛАГа, общество 80−х гг. мало походило. Порча считалась исходящей от советского хозяйственного и бытового устройства — от очередей, дефицита, необходимости проводить жизнь в доставании мало-мальски привлекательных благ. Доставание же было связано либо с включением в многозвенную систему блата («ты мне — я тебе» либо с нарочитой демонстрацией лояльности парткому. Когда весьма многие блага распределялись внеэкономическим образом, должен же был распределитель пользоваться каким-то критерием дележа, и показная верность родной партии (вар.: собачья поза покорности) была таким пробным камнем, что тоже не способствовало улучшению гражданственных нравов.
Аккумулирующаяся усталость от очередей и дефицита — так вот всю жизнь и проживем, больше ничего не увидев, — еще в советские времена периодически находила выход в публицистических выплесках «Что же с нами происходит?!». Чем была подготовлена моральная санкция на переход к рыночным отношениям. «Экономика дефицита порождает ложь, убожество и моральную порчу, экономика изобилия, которой мы достигнем, перейдя к рынку, породит чистоту, культуру и взаимную вежливость. С нами перестанет что-то происходить, и мы заживем как люди». Согласно вере тех дней — вполне массовой — невидимая рука рынка должна была породить не только общественное богатство, но и общественное благонравие.
Сказано — сделано, и прежде всего невидимая рука рынка породила полноценные деньги, в СССР отсутствовавшие как явление. Назвать советский рубль деньгами в собственном смысле этого слова все-таки затруднительно — слишком многого с этим рублем нельзя было сделать. Но с явлением народу настоящих денег вопрос: «Что же с нами происходит?!» — вместо того, чтобы сделаться достоянием истории, напротив, приобрел новое и актуальное звучание. Выяснилось, что деньги, когда они настоящие, обладают не меньшим развращающим действием, чем дефицит и партком. Как пел в своих куплетах Мефистофель, «На земле весь род людской // Чтит один кумир священный, // Что царит над всей Вселенной, // Тот кумир — телец златой». А дальше почти по «Коммунистическому манифесту» — «тот кумир всех сильней богов»; «В угожденье богу злата край на край встает войной»; «Люди гибнут за металл» etc., etc.
В ожидании высокоморального эффекта от свободного рынка и настоящих денег люди полностью отринули давнюю культурную традицию обличения власти золота (или хотя бы указания на опасности и соблазны, порождаемые этой властью каковая традиция восходит не к Марксу с Энгельсом и не к либреттистам «Фауста», но к много более ранним эпохам. Когда золото (в нынешних терминах — конвертируемая валюта) вошло в обращение и тут же показало свою власть, возник шок сильнейшей силы — «Мы ожидали очищения и восхождения, а вместо этого сатана тут правит бал».
Речь, понятное дело, не идет о том, чтобы по примеру Ликурга и мыслителя А. П. Паршева призывать к упразднению настоящих денег взад. Речь о том, что сама сила шока свидетельствует: настоящий рынок и настоящие деньги в России появились. Будь они всего лишь эрзацем, не был бы тот кумир всех сильней богов. А будь рынок и деньги еще более настоящими и даже прямо идеальными, кумир был бы только еще сильнее. Равно как и разочарование.
Речь идет лишь о том, что бросаться в рынок с убеждением в его полностью высокоморальном действии — значит обрекать себя на будущие тягчайшие разочарования. Деньги, наряду с тем, что они величайшее изобретение человечества, еще и сильнейший бес. Когда столь морализирующий народ, как русские, про второе обстоятельство забывает и все никак не может его отрефлексировать, плач на реках вавилонских будет неизбежен.

vamoshkov

Деньги, наряду с тем, что они величайшее изобретение человечества, еще и сильнейший бес. Когда столь морализирующий народ, как русские, про второе обстоятельство забывает и все никак не может его отрефлексировать, плач на реках вавилонских будет неизбежен
И че делать то?
Как жить дальше?
И, самое главное, где жить? Где столько бесов взять чтобы была возможность в собственном доме (квартире) вспомнить про второе обстоятельство и отрефлексировать его?

kira-kulikova

Может, стоит посмотреть на тех людей, которые нашли достаточно "бесов" для жизни под собственной крышей над головой, как они это сделали. Затем отбросить все неприемлемые для себя варианты (в том числе и по моральным критериям) зарабатывания. Ну а потом, делать, что получается.
Или попытаться что-нибудь изобрести "новое". Но, как правило, это "новое" - "велосипед".
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: