Ибо там, где пришли вожди, там не народ - а племя! (с) Мирзаян

seregaohota

Фоторобот российского обывателя
Часть 4. Свой-чужой
Лев Гудков Борис Дубин Алексей Левинсон

Мы продолжаем воссоздавать собирательный портрет российского гражданина вместе с ведущими социологами из Левада-центра: директором центра Львом ГУДКОВЫМ, заведующим отделом социально-политических исследований Борисом ДУБИНЫМ и заведующим отделом социально-культурных исследований Алексеем ЛЕВИНСОНОМ. Первый сеанс реконструкции образа среднего россиянина состоялся в № 23 «Новой газеты» за 2008 год («Адаптация к репрессивному государству»). Второй — в № 40 («Реформы или стабильность»). Третий — в № 46 («Вертикальная мобильность»).
Племенная этика
Лев Гудков: Различение своего и чужого — одно из базовых, фундаментальных социальных разделений. По своему происхождению оно архаично и в принципе свойственно любому обществу. Но в разных обществах оно играет разную роль. В нашем российском случае оно принципиально, конститутивно и поддержано разными институтами — в первую очередь институтами власти. У нас любые другие разделения — скажем, по профессиональным или ценностным основаниям, — подчиняются этой базовой дихотомии.
Что значит «свой»? Это значит, что в отношении своих действуют иные нормы поведения, оценки поведения, нежели в отношении всех остальных — «не своих», «чужих». Прежде всего это касается морали. В отношении к «своим» действует «племенная» этика, то есть то, что разрешается и прощается «своим», недопустимо со стороны «чужих». Соответственно по отношению к «чужим» не применяются те же нормы, те же представления, что к «своим». А значит, «чужих» можно обмануть, к ним можно применить насилие, то есть в отношениях с ними снимаются многие ограничения, действующие при общении со «своими».
Значимость дихотомии «свой-чужой» указывает на слабую дифференцированность общества, на слабую роль в обществе более общих, современных формальных институтов, более сложных систем регуляции — права, морали, каких-то эстетических значений, вкуса, гуманности и прочего.
Само сохранение таких архаических отношений не случайно. И дело даже не в том, что они сохраняются — дело в том, что ими пронизано все общество, они закреплены в государственной идеологии, легитимируют власть и составляют основу ее авторитета. В общем и целом это ведет к изоляционизму, к острому недоверию к внешнему миру и к особым способам интеграции общества — общество интегрируется по отношению к любым чужим.
Одним из следствий разделения на «своих» и «чужих» является то, что приостанавливается, блокируется рационализация понимания самих себя. Все, что связано со «своими» — это область некодифицированных, непроясненных значений. Вступают в силу нормы отношений, основанные на «подразумеваемых» знаниях. Среди «своих» большую роль играют «блат», связи, коррупция, то есть система неформальных механизмов, упорядочивающих отношения — доверительные, квазиличные. Короче, это жизнь «по понятиям», а не по правилам, не по закону. Это признак архаических, очень простых с точки зрения устройства отношений (у них, правда, может быть очень громоздкая система означающих, что в каждом отдельном случае действуют специфические ситуативные правила поведения, не распространяемые на общество в целом.
Одноклассники. Ру
Алексей Левинсон: Интерес этому придает то, что подобные структуры возникают там, где, казалось бы, им не место. Мы, например, полагаем, что формирование правительства происходит согласно каким-то регулирующим документам и правовым нормам, которые никто во власти публично не оспаривает. А выясняется, что правительство формируется по принципу подбора «своих». Когда-то были «днепропетровские», потом появились «свердловские», теперь вот «питерские». Это «одноклассники. Ру» в широком смысле слова. Но ведь такой принцип формирования властных структур нигде не кодифицирован, это неформальный принцип. Если кто-то таким образом собирает друзей на день рождения, то этот принцип уместен. Но если он приглашает людей по этому принципу в правительство или Совет безопасности, то это выглядит несколько странно.
Лев Гудков: Это значит, что не действуют универсальные правила компетенции, конкуренции, формально-правовые процедуры. А действуют правила личной лояльности, доверия.
Алексей Левинсон: Интересно, что в наших современных условиях это делается абсолютно открыто, это теперь не стыдно. Здесь есть одна вещь, отличающая наше время от, скажем, брежневского. Власть сегодня как бы перемигивается с обществом: ну ведь по жизни так и надо делать, это же правильно, ну согласитесь… Власть ищет легитимацию таких действий, которых надо бы стыдиться, которые надо бы скрывать — ведь они описываются такими терминами, как непотизм, коррупция. И обе стороны знают, что где-то, в иных обстоятельствах, подобное может быть предметом судебного расследования. А тут оказывается, что это большое «МЫ», которое объединяет самые верхи и низы, покоится на принципе: «Ну, мы же все это понимаем». И это одна из конвенций. Другая — это, например, ксенофобия в отношении иных этносов: «Ну всем же понятно, что грузины — чужие». И когда дается сигнал, что их надо выгнать из Москвы или из страны, не требуется особых пояснений, почему это надо сделать. Им не надо приписывать какие-то чудовищные преступления, надо просто сказать, что их пора выгонять, и общий запас ксенофобных ориентаций у российских людей срабатывает, что называется, «на раз». Нынешнее объединение верхов и низов на подобных платформах позволяет власти находиться в таком единении с народом, в котором еще ни одна власть в России до этого не была. (Напомню, что Ельцин попробовал нечто подобное всего один раз. Он посещал Саратовскую область и вдруг сказал, говоря о землях военного полигона, отравленных гептилом, что, мол, вот немцев сюда бы и переселить (речь шла о поволжских немцах). Ни до, ни после он ничего подобного себе не позволял.)
Тема «своих» у нас — это, конечно, чрезвычайно актуальный вопрос архаизации. У нас архаизация стала даже не инструментом, а формой существования высокой политики, высших государственных структур. Формирование команды президента из его университетских коллег — это достаточно обычно и для США. Но это только там, где существует формально закрепленная сфера его личного выбора. А вот сформировать конгресс таким образом уже нельзя. В демократических обществах есть представление о том, какие структуры от такого подбора кадров не утратят своей легитимности, а какие так формировать нельзя. У нас же общественное мнение легитимирует и принимает как данность вещи, которые немыслимы для западного общества. То есть власть и общество демонстрируют один и тот же тип сознания.
Воспроизводство гражданской войны
Борис Дубин: Мы вообще сегодня выходим, условно говоря, на главное. Кто такие «мы» и кто такие «иные», с которыми мы неизбежно соединяемся. Это соединение, собственно говоря, и образует социальный мир — поэтому так интересно посмотреть, что же нас соединяет. Хотел бы сказать две вещи. Первое — это то, что данная модель разделения не совсем отъединяет нечто внешнее от чего-то внутреннего. Это скорее вставлено внутрь, в самую середину человеческого сознания и поведения. Именно так создается социальность по-советски, по-российски, по-русски — проведением границы прямо внутри и постоянным воспроизводством состояния гражданской войны между «нами» и «ими».
Второе. Я думаю, что в российском обществе есть три разных «мы». Первое — это то, о чем мы сейчас говорили. Это узкий круг своих — по-родственному. Потому что кумовья-сватья, потому что учились вместе, потому что земляки — то есть узкий круг, к которому человек может относиться доверительно. Для большинства населения это, конечно, круг родных, где человеку кажется, что он может контролировать ситуацию и влиять на нее. И это и есть его основной ресурс. 80% опрошенных в этом уверены.
Второе «мы» — это то, которое для внутреннего употребления. «Мы» — это понятно кто, а нам противостоят «они» — это какие-то козлы, которые над нами, которые за нас решают наши дела и судьбы. Мы по отношению к ним прикидываемся, что мы такие незаметные, плохонькие и ненадо нас кушать, но постоянно ощущаем, что они нам что-то недодали, что-то отобрали, чего-то лишили, нас недооценили, не разобрались в нашем деле и т.п. Наше представление об этих «они» — это способ самоорганизации и снятия с себя ответственности. «Они» — это в первую очередь власть.
Третье «мы» — это горделиво-компенсаторное, для внешнего потребления. Это мы, которые «встаем с колен».
«Мы» во всех отношениях хороши, а «они» нас недооценили, недопоняли. Это может повернуться и другой стороной — чужак никогда и не поймет, какие мы на самом деле. Вот передо мной июньский опрос. Какие самые яркие черты у «мы»? Мы — гостеприимные, открытые и простые, миролюбивые, терпеливые, готовы прийти на помощь, мы с чувством собственного достоинства, мы почтительны со старшими. В общем, хороши во всех отношениях. Такое явное превышение собственных хороших качеств говорит о высокой степени неуверенности.
А теперь посмотрим, каковы «они». Они — энергичные, рациональные, лицемерные и хитрые, они скрытные, завистливые, безответственные, заносчивые, эгоисты, жестокие, скупые, властолюбивые, они навязывают свои обычаи другим. Как же можно перейти такую границу, если мы такие хорошие, а они такие плохие! Интересно, что этими «они» могут быть и США, и евреи, и мой сосед, который в отличие от меня преуспел. Удивительно, что когда мы это начинали в 1989 году, мы ахали, увидев это, но это свежий опрос июня нынешнего года! И мало что изменилось. То же самое с вопросом «Можно ли доверять людям?» Мы задаем этот вопрос 15 лет. И как 72% говорили, что нельзя, так оно и сохранилось. Это значит, что мы имеем дело не с реакцией на других людей, а с тем, что встроено в саму конструкцию социального мира, с устойчивой рамкой.
Социальная дефектность
Лев Гудков: «Мы» и «они» — это способ организации сознания и способ организации пространства. Так описываются не только отношения с народами-соседями или с другими этносами внутри страны. Например, российская провинция точно так же описывает москвичей — они будут и энергичными, и холодными, и коварными, и прочая, и прочая. Питерцы, кстати, будут чем-то средним между всей страной и москвичами.
Борис Дубин: Это структура воображаемой социальности — так люди представляют себе социальный мир. Но с другой стороны, это и механизм налаживания солидарности внутри. Солидарность в нашем обществе может быть задана только таким способом. Она не получается ни по интересам, ни по квалификации, ни по ценностям, ни по чему-либо еще.
Алексей Левинсон: Здесь все время просится на язык идея национального, этнического. Мол, в этом разделении причина всего неприятного, что происходит в России. Так вот, мы имеем в распоряжении доказательство того, что это не так. Пример с тем, что москвичи воспринимаются русскими в провинции как иностранцы, далеко не единственный. Два других примера. Когда мы вели работу в Чувашии, то в чувашских деревнях, где жители осознают себя в качестве чувашей, положительные качества они приписывают себе, а на соседей-татар они опрокидывают весь тот отрицательный список качеств, который в общероссийском опросе предназначался евреям, англичанам и прочим чужакам. А русские попадали на промежуточную позицию. Вроде бы хитроватые, конечно, не такие чистые, как чуваши, но и не такие ушлые, как татары.
Второй пример куда более серьезный. Сейчас готовится книга о «своих» и «чужих», и часть из материалов я опубликовал в журнале «Отечественные записки». Это собранные интервью с русскими, бежавшими после распада СССР из бывших республик в Россию и организованным образом расселяемых в разных областях России. То отторжение, те издевательства и унижения, что пережили эти люди (русские, православные) среди русских, православных, к которым их поселили, иной раз хуже того, что они испытали от местных «националов» в бывших советских республиках, когда там началось вытеснение русских. Подчеркну, неприятие на Родине не было связано с тем, что переселенцы отнимали у местных какой-либо ресурс (жилье, работу). Но не было и совсем безмотивным, мол, просто чужие. Оно было, так сказать, культурно мотивированным. Приехавшие привезли привычки к более цивилизованной жизни, чем в селах и деревнях Центральной России. И несмотря на то, что большинство этих переселенцев — с Востока, из Средней Азии, их держат за чужих ввиду тех же «чуждых» качеств, что россияне, по нашим опросам, находят у западных граждан. Они работящие и экономные, чистоплотные и обязательные, не пьют и не матерятся. Им ставили в строку и то, что пить воду хотят из водопровода, а не из колодца, и ходить по грязи не любят — дорожку к дому заасфальтировали. Короче, претензии к ним, как к немцам в русской деревне ХIХ века. Печален и финал этой коллизии: враждебность к приезжим снижается по мере того, как они начинают перенимать образ жизни местных — пить, сквернословить и т.п.
Итак, получается, что ксенофобия совершенно не обязательно этнична.
Борис Дубин: Что на самом деле мы показали? Что мы описываем не механизм противостояния чему-то внешнему, а способ задания социального мира для человека той цивилизации, которую мы сегодня рассматриваем. Это не воспроизводилось бы в структуре социальности и системе институтов, если бы этого не было в самом человеке. Таким же образом строятся его отношения с собой. В этом смысле я думаю, что так называемые русские (не этнические, а принадлежащие к этой цивилизации так чувствующие социальный мир, узнают друг друга именно по этому качеству — соединению высокой переоценки себя с угрозой постоянной недооценки себя другими. Если люди до такой степени позитивно оценивают себя и так негативно оценивают всех других, то это и есть механизм социальной дефектности, который вставлен в самую сердцевину.
Подготовил
Андрей Липский
18.08.2008

nadezhda

типичный образчик еврейской социологии

seregaohota

Фоторобот российского обывателя
Часть V. Ксенофобия

Мы продолжаем воссоздавать собирательный портрет российского гражданина вместе с ведущими социологами из Левада-центра: директором центра Львом Гудковым, заведующим отделом социально-политических исследований Борисом Дубиным и заведующим отделом социально-культурных исследований Алексеем Левинсоном. Первый сеанс реконструкции образа среднего россиянина состоялся в № 23 «Новой газеты» за 2008 год («Адаптация к репрессивному государству»). Второй — в № 40 («Реформы или стабильность»). Третий — в № 46 («Вертикальная мобильность»). Четвертый — в № 60 («Свой-чужой»)
Архаизация сознания
Лев Гудков: Ксенофобия в чистом виде означает неприятие (страх, антипатию, явную или скрытую агрессию) в отношении «чужого». Причем это «чужое» может быть любым — формы социального поведения, привычные для одних и воспринимающиеся как недопустимые для других, особенности культуры, представления о приличиях и этикете. Но чаще всего под ксенофобией понимается именно неприязненное или враждебное отношение к представителям других этнических групп, этническим меньшинствам, особенно если последние — недавние приезжие, мигранты и тем более — иноверцы. В момент кризиса советской системы в 1988—1989 гг. мы фиксировали самый низкий уровень ксенофобии среди российского населения в целом. На фоне национально-этнической консолидации в союзных республиках и усиления там враждебности к представителям «нетитульных» национальностей, в том числе к русским, в России положение было самым спокойным. Не «пробудились» еще. По сравнению с данными европейских опросов показатели ксенофобии в России были заметно более низкими, существенно меньше, чем в Европе в целом — примерно такими, как в ФРГ, но намного ниже, чем в Австрии, Польше, Венгрии.
И только когда начались реформы, когда пошли реальные изменения, когда возник экономический кризис и произошел институциональный распад советской системы, ксенофобия начала очень быстро расти. К середине 90-х годов потребность в слепом самоутверждении стала очевидной, и именно тогда мы впервые «засекли» рост значимости лозунга «Россия для русских». Это была реакция на кризис, на нестабильность, неопределенность. К приходу Путина и в первое время его президентства поддержка этого лозунга достигла максимума (до 66%).
Борис Дубин: Параллельно росло ощущение, что Россия — в кольце врагов. Когда мы начали замеры, этот признак был практически незначимым: зачем искать врагов, если все дело в наших собственных ошибках. В 1989 году так считала половина населения. Но к концу 90-х все перевернулось.
Лев Гудков: В 1988—1989 гг. только 13% говорили, что у России есть враги. Сегодня — 70—77%.
Алексей Левинсон: Была такая фаза, когда люди говорили, что, мол, враги есть, но мы не знаем, кто они конкретно.
Лев Гудков: Да, самые опасные — это скрытые враги. Наряду с ростом популярности лозунга «Россия для русских» стали расти антизападные настроения, в первую очередь — антиамериканизм. Что стояло за этим? Прежде всего чувство собственной слабости, неполноценности и воображаемой угрозы, исходящей от более сильных партнеров, других мировых держав. Отсюда тоска по утраченной силе, ностальгия по великой державе, которой все боялись и потому уважали. Но одновременно это предполагало восстановление представлений об иерархической структуре социального космоса. Это значит, что русские должны обладать преимуществами перед другими. Прежде всего во властных отношениях, в силовых структурах, в системе образования, в культуре, на телевидении. То есть стало восстанавливаться и утверждаться архаическое представление об иерархии неравноценных этносов. А тем самым реанимировалось и представление об империи как государстве русских, удерживающих этническое многообразие. Сегодня, если делать сравнение с западными исследованиями, уровень ксенофобии у нас примерно в два — два с половиной раза выше, чем в Европе. В чем это выражается? Есть такие стандартные процедуры замеров межэтнических отношений, как шкала дистанций. Например, «я не хотел бы, чтобы чужие были в городе, где я живу», «я не хотел бы работать с чужими», «я не хотел бы, чтобы мои дети вступили в брак с чужими», «я не хочу, чтобы чужие учили моих детей в школе» и т.п. Вот эта отчужденность, социальная дистанция между собой и другими заметно выросли в конце 90-х — начале 2000-х годов. Связи в обществе приобрели черты племенной солидарности, а люди почувствовали себя принадлежащими к более простым, если не сказать — примитивным, сообществам. Социальный мир стал более атомизированным по характеру своих внутренних отношений и изоляционистским, закрытым для внешнего мира, чужого влияния.
Борис Дубин: Российскому сознанию так же невозможно представить себе президента или министра обороны этнически нерусского, как невозможно представить на этих постах женщину. В этом смысле архаизация сознания налицо. Общество было более терпимо к другим сексуальным ориентациям, к другому полу — а сейчас нетерпимость резко обострилась параллельно с этнической ксенофобией.
Лев Гудков: Поэтому все разговоры о годе семьи, об укреплении традиционных, семейных ценностей — все это реакция на незавершенную модернизацию.
Алексей Левинсон: Эта незавершенная модернизация имела парадоксальную форму. Советский строй был основан на документах, выдержанных в универсалистской терминологии — ведь коммунистическая идеология по своему происхождению универсалистская. И наличие этих норм (пусть и нарушаемых) легитимизировало универсалистские представления, загоняя в область неофициального, повседневно-бытового все остальное. Даже в период «борьбы с космополитизмом» можно было привлечь к партийной ответственности за «проявление буржуазного национализма» человека, который кого-то публично назвал жидом. Развал этой формальной структуры советских правил привел на их место народно-бытовые представления, скажем, представления о том, что «армяшки», «чурки» и т.д. — это и есть основные определения человека. А то, что все мы граждане Российской Федерации — это как бы игра, это для других. Это очень важный переворот, происшедший в нашей стране.
Огромный урон общественной морали нанесла история с высылкой грузин. Потому что с самого властного верха был дан сигнал: так можно и так разрешено думать и действовать.
Россия для русских
Лев Гудков: Теперь о лозунге «Россия для русских». В последний год-два его поддерживают 50—52% опрашиваемых. Первоначальное возмущение этим лозунгом, который многие считали «фашистским», слабеет: в 1998 г. оно было на уровне 32%, к 2003 году опустилось до 18%, правда, сегодня опять несколько поднялось и составляет 26%. Разные группы вкладывают в этот лозунг свои смыслы, хотя общее поле у этих значений есть. Более образованные слои связывают с этим некоторые стимулирующие действия государственной политики, поощряющие «развитие коренной нации». Например, проведение культурных фестивалей, публикацию наследия русских писателей, изучение русского фольклора, поддержку православной церкви, выступающей как синоним этнического единства и т.п. Напротив, ущемленные и малообразованные низы требуют ужесточения контроля за концентрацией приезжих в городах либо их прямой депортации (последних около 20%, а по отношению к «нелегальным мигрантам» такую политику одобрили бы и больше половины россиян). Причем почти не делается различий между гражданином России — скажем, выходцем из Кабардино-Балкарии — и человеком, приехавшим из Армении или Азербайджана.
Алексей Левинсон: Кстати, лучше всего это демонстрируют скинхеды, которым все равно, кого они бьют: корейского дипломата, якутского шахматиста или дворника из Узбекистана.
Лев Гудков: Короче, диапазон требований к власти со стороны сторонников лозунга «Россия для русских» весьма широк: от предоставления привилегий до прямой агрессии.
Борис Дубин: Что касается готовности к радикальным действиям против «чужаков», то население в основном ожидает действий со стороны власти. А что касается деятельности частных групп, то большинство населения их не поддерживает. Вот если власть начнет все это регулировать, то тогда другое дело, тогда можно быть и за.
Алексей Левинсон: Поэтому то, что творили по отношению к чеченцам военные, не встречало никакого осуждения. А если это делают на улице скины, то это «нехорошо». Конечно, по мнению публики, их все равно нельзя судить так строго, как если бы то же самое сделали, скажем, выходцы с Кавказа, но все-таки так поступать нельзя.
Лев Гудков: Радикальные националистические действия против «инородцев» поддерживает не больше 6%.
Борис Дубин: Все-таки люди слишком дорожат стабильностью, устойчивостью, а потому нет симпатии к группам, которые мыслятся как частные, негосударственные, выступающие по своей инициативе.
Лев Гудков: И чаще всего такие бандитские действия трактуются как хулиганские, а не как следствие национальной ненависти.
Алексей Левинсон: Губернатор одной крупной области как-то отреагировал на ситуацию, в которой молодые люди коренной национальности побили молодых людей некоренной национальности: «Ну, какой это шовинизм? Просто те решили гулять с нашими девчатами». Мы проводили исследование по поводу трудоустройства легальных (подчеркиваю) мигрантов — работников сельского хозяйства. Я интервьюировал работодателей. Мышление их было расколото пополам. Они объясняли, почему нанимают таджиков, узбеков, а не местных, не русских — далеко не в первую очередь потому, что им можно меньше платить (многие платят столько, сколько платили бы кому бы то ни было, и отчисляют налоги). Они специально привозят этих гастарбайтеров, потому что они более трудолюбивые, исполнительные, не пьют, они тихие, безобидные, среди них не бывает драк — короче, хорошие, выгодные работники. А вот если наберешь наших, то хлопот не оберешься. Но с другой стороны, тот же человек в ходе того же интервью, если заговорит о Москве, услышишь от него то же, что от других — понаехали, мол, русских лиц не осталось и прочее, включая сочувствие Лондону и Парижу по этой же части.
Лев Гудков: Эта ксенофобия развивается вопреки реальным потребностям нашего общества. Власти часто говорят, что приезжие отбирают у коренных жителей рабочие места, сбивают цену на рынке труда. Все это — полное вранье. Более того, совокупная общественная выгода от внешнего притока рабочей силы чрезвычайно ощутима. Это единственное, что поддерживает наполнение рынка труда и дает заметный прирост общественного благосостояния. А для коммунального, городского хозяйства, для строительства отсутствие мигрантов закончилось бы катастрофой.
Алексей Левинсон: Идет не имеющая перспектив дискуссия о толковании слова «россиянин». Есть не менее двух подходов: толкование этого как гражданского определения (то есть как жителя этой страны и гражданина государства Россия без различия национальности) и как синонима слова «русский», обозначающего принадлежность к этносу. Интересно, что эта дискуссия началась в наше время, что она остро не существовала даже в ХIХ веке. В этом смысле мы в каком то роде переживаем времена менее цивилизованные, мы как бы возвращаемся к вторичной социальной неграмотности. Общество в известном смысле деградировало. Если главным структурирующим разделением в обществе является архаическое разделение на своих и чужих, значит, оно демонстрирует очень низкий уровень своей организации.
Борис Дубин: Обсуждая эту проблематику, мы часто опускаем культурную сферу. Удивительно, но при том, что примерно на 20% наша страна состоит из национальных меньшинств, мы не знаем, например, татарской литературы, татарского кино, татарского телевидения, или бурятского, или какого-то еще. Культуры граждан России нетитульной нации как будто бы и не существует — мы ее не видим и эту проблему не обсуждаем. В отличие от Франции, Германии, Великобритании, не говоря уж о США. К примеру, когда я прихожу в обычный немецкий книжный магазин, я вижу там из 10 книг на прилавке 4 — 6 с турецкими, албанскими, греческими, румынскими фамилиями авторов. Это романы на немецком языке, где главные герои — люди, живущие в Германии, но не являющиеся этническими немцами. Я могу пойти в другой магазин и увижу там турецкую литературу на турецком языке. Я включаю телевизор и вижу две программы на турецком, одну на греческом, албанском, испанском языках и так далее. То есть, возвращаясь к России, татарская литература, конечно, есть. Но в Казани, а как общая проблема для России она не существует.
Синдром осажденной крепости
Борис Дубин: Вот недавний опрос, в котором два зеркальных вопроса. Первый: «Есть ли у стран Запада основания бояться России?» — 32% считают, что есть. Второй: «Есть ли у России основания бояться стран Запада?» — 62%, то есть вдвое больше россиян говорят, что да, есть. Иначе говоря, нам угрожают, а мы относительно миролюбивы. И все это происходит сейчас, когда больших войн нет. Причем это отношение (мы угрожаем — нам угрожают) довольно стабильно и составляет 1:2. А конкретные фигурки внешних врагов — меняются.
Лев Гудков: В период распада Советского Союза представление о внешних врагах снизилось до минимальных значений. После этого в ходе процесса национального самоутверждения стала расти роль врагов. Здесь работает стародевический комплекс (по примеру того, что все мужики крутятся вокруг тебя с грязными мыслями по поводу твоей девственности): что ни делается в мире, все это против России. Конечно, главный традиционный, еще с советским стажем враг — это США. Но Америка слишком сильна, чтобы с ней вступать в серьезную конфронтацию. Поэтому, как и при банальной зависти, возникают свои претенденты на роль супостатов, более слабые страны, которым и приписывается роль врагов. Они могут меняться: одно время главным врагом была Украина, потом — Грузия или Балтийские страны. В какой-то момент это была Польша.
Алексей Левинсон: Почему именно эти страны? Первое. Все эти страны выбрали другую дорогу развития и повернулись спиной к России — это вызывает сильное недовольство. Но есть и другое. Россия часто ввязывается с этими странами в такие конфликты, которым даже нет рационального объяснения с точки зрения российских интересов. Как будто бы стоит задача ухудшения отношений с соседями. Всему этому я вижу такое объяснение — специальное создание «пылающей границы». Которая способна не то чтобы консолидировать общество, но усадить его в привычные границы: всюду нас в буквальном смысле окружают враги. Удивительно, что вбитый Сталиным синдром осажденной крепости оказался воспроизведенным в свободных условиях. Путин это не изобрел — он это нашел и использовал.
Борис Дубин: Но это сидело и продолжает сидеть в деятельности значимых и фундаментальных институтов. Это есть в школе, в СМИ. Почему, например, не сделать праздник, связанный с избавлением от польско-литовских захватчиков? Оказывается, что фигура разделения не просто отделяет нас от них, но и вставлена внутрь нашего сознания. В конструкцию «нас» обязательно входит противостояние врагу.
Лев Гудков: Мы не можем выразить наши добродетели и достоинства, не акцентируя фигуру врага, чужого, другого. Потому что, чтобы выразиться через достижения, их надо предъявить, надо чего-то добиться.
Борис Дубин: Враг нужен для постоянного поддержания состояния консолидации. Чтобы удержать народ в «положении на корточках», в котором он пребывает.
Коллективная паранойя
Лев Гудков: Мне не очень хотелось бы постоянно подчеркивать момент манипулирования, который, конечно, присутствует. Невозможно манипулировать тем, что к этому не предрасположено. Мне очень нравится старое буддийское изречение: «Если рука не ранена, яд можно нести в руке. Яд не повредит руке». Да и по христианской традиции слабость всегда в самом человеке.
Всегда приходится различать две вещи: антипатию к населению, к жителям страны и к государству как целому. Вот, например, к украинцам как жителям Украины антипатии нет, а к государству Украина есть. К Китаю же как стране претензий нет, а в отношении китайцев есть ксенофобные настроения. То, что власти демонстрируют неприкрытую симпатию к китайскому режиму, в общем далекому от демократии, — очевидно. И это опознается и поддерживается населением. Отсутствует и антипатия к среднеазиатским государствам, где господствуют настоящие диктаторские или деспотические режимы. Даже к Туркмении, где у русских были и есть очень серьезные проблемы.
Борис Дубин: Возвращение привычной позы — «Россия встает с колен» — оказывает на массы весьма благотворное влияние. То, что у нас, с одной стороны, появились враги, а с другой — «к нам стали прислушиваться», населению нравится, и это рассматривается как фактор стабильности.
Алексей Левинсон: Что такое дискурс холодной войны? Это дискурс нашего и более старшего поколения. Но то, что его принимают совсем молодые люди — вот это проблема. Среди молодых есть или «никакое» — этакое туристическо-плюралистическое — представление о мире, или новое издание представлений времен холодной войны. Среди молодых политиков — от «Наших» до тех, кто работает в МИДе — нет никаких проявлений нового подхода к мировой политике. Все это перепевы старой конфронтационной политики.
Борис Дубин: Доходит до шизофрении. Мы недавно опрашивали тысячу весьма небедных, добившихся успеха молодых людей в крупных и крупнейших городах страны. Три четверти говорят, что не возражали бы, если бы их дети поехали учиться и работать за рубеж, а треть даже готова примириться с тем, чтобы их дети остались там навсегда. Но при этом три четверти говорят, что Запад не любит Россию и относится к ней недружелюбно. Ну куда же вы собираетесь посылать своих детей, если это такой враждебный Запад?
Лев Гудков: Такая раздвоенность заложена в самих глубинах коллективного сознания. Страна как будто нуждается во вражде к себе. Сама мысль о том, что Россия в сегодняшнем виде вызывает к себе брезгливо-равнодушное отношение, что она сегодня миру неинтересна, неприятна, как бывает неприятным невоспитанный или пьяный сосед, кажется непереносимой. И коллективная паранойя, видящая все происходящее в мире обращенным против России, является самым мощным средством повышения национального самосознания, его самоудовлетворения. Никакое другое средство не сравнится с ним по эффективности.
И власть в этом смысле не чужда массе населения — она одной с нею природы. Власть сегодня — не модернизирующий, а крайне консервативный институт, и поэтому она смотрит на происходящее примерно так, как и масса. Она ничего специально не придумывает, она использует подсказки массы.
Андрей Липский
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: