Самоидентификация россиян в начале XXI

Strongigel

http://www.opec.ru/library/images/attach/club2015/osn_vd.htm
Нормальные люди в ненормальной стране
Ушедший XX век начинался в России с первого в ее истории созыва парламента, действовавшего при сохранении в стране самодержавной императорской власти. Эта попытка движения России в сторону демократии была прервана, как известно, большевистским переворотом и новым закрепощением общества. В нынешний, XXI век, Россия вошла с всенародно избираемыми институтами власти, включая и главу государства. Но и сегодня, на исходе второго десятилетия российских преобразований, нет уверенности в том, что эта вторая попытка демократизации России необратима. В стране созданы демократические институты, но они не обеспечивают ее стабильность и предсказуемость, столь необходимые России для достойного позиционирования в глобализирующемся цивилизованном сообществе. Несмотря на падение тоталитарного коммунистического государства, в России так и не создано государство правовое.
Медленность и неуверенность российской демократизации многие политики склонны объяснять ментальными особенностями российского общества, его глубоко укорененными традиционалистскими установками, отторгающими модернизацию. Поэтому не только идеологи традиционализма, но и многие реформаторы, говоря о необходимости создания в России “сильного государства”, подразумевают под этим полное или частичное возвращение к типу государственности, в разных формах существовавшему в России на протяжении пяти последних столетий.
“Русская система”, ее сторонники и противники
Этот тип государственности часто называют “русской системой”. Ее основные характеристики – самодержавная власть, патернализм, закрытость страны от внешнего мира, доминирование интересов государства над интересами личности, великодержавные внешнеполитические амбиции. Предполагается, что именно такая государственность соответствует особенностям россиян как народа (их врожденной приверженности коллективизму и православным ценностям, предрасположенности к патерналистской опеке и т. д.). Но так ли это на самом деле?
Специально проведенное широкомасштабное социологическое исследование “Самоидентификация россиян в начале XXI века” показало: такие особенности действительно свойственны определенной части российского общества, но эта часть составляет незначительное меньшинство населения. Большинство российских граждан – это люди с модернистскими установками, проявляемыми с разной степенью отчетливости и последовательности.
Убежденные сторонники “русской системы” в таких ее проявлениях, как доминирование государства над личностью, патернализм и закрытость страны, составляют менее 7 % респондентов. Не велик и их резерв (22 % в котором сохраняется ориентация на два из трех названных признаков “русской системы”. В том и другом случае речь идет о группах населения с очень высоким процентом пожилых людей и низким уровнем образования. Между тем сторонники модернистской альтернативы “русской системе” (приоритет интересов личности, ее самостоятельность и ответственность за свою жизнь, открытость страны) составляют треть населения (33,4 %) при несколько большем по численности резерве (37 %).
Вектор развития российского общества, вопреки распространенному мнению, явно направлен в сторону, противоположную традиционализму. Общество это в большинстве своем отторгает отношение к себе, как к пассивному объекту государственного управления и государственной опеки. В нем отчетливо просматривается претензия на модернистскую субъективность. Это прямой результат происшедших в России в XX столетии перемен, прежде всего – урбанизации.
Отмежевание человека от государства, возникновение и расширение автономного приватного пространства происходило на протяжении нескольких послевоенных десятилетий. Российское общество переросло “русскую систему” еще при коммунистическом режиме. Это и стало главной причиной падения последнего и смены традиционных для страны способов легитимизации власти – впервые в российской истории осуществлен переход к ее формированию на всеобщих выборах.
Дальнейшая модернизация блокируется не менталитетом населения, а российской элитой, не готовой и не способной управлять свободными людьми. Стремясь компенсировать эту свою неспособность, она реанимирует два старых мифа о русском народе.
Не “богоносец” и не “овощ”
Миф первый – о православном народе-богоносце, обладающем уникальными духовными качествами, которые позволяют ему претендовать на мессианскую роль в мировой истории. Но эту роль, согласно данному мифу, он может исполнить только благодаря безоговорочной преданности и беспрекословному подчинению православному самодержавному государству, в пользу которого готов добровольно отказаться от своих политических и других прав.
Миф второй – о народе-“овоще”, состоящем из инертных, пассивных и ленивых людей, не способных на самостоятельную и ответственную инициативу, и нуждающемся в поливке и окучивании посредством технологий пропагандистского обмана и политических механизмов “управляемой демократии”. Предполагается, что только при такой опеке со стороны власти можно ввести его в рыночную экономику, к которой он исторически не готов и которую отторгает.
Первый миф – о народе, как опоре традиционализма. Второй – о народе, как помехе на пути модернизации. Но в основе обоих – одно и то же представление о народе-подростке, нуждающемся в родительском присмотре. В основе обоих – одно и то же представление о нем, как о народе глубоко консервативном, соборно-коллективистском, православно-созерцательном, с неразвитым личностно-субъектным началом.
Оба мифа призваны обосновать необходимость и неизбежность реанимации “русской системы”, хотя и ради прямо противоположных целей. В первом случае речь идет о реставрации традиционализма, а во втором – о его преодолении, о попытках легитимировать модернизацию, апеллируя к традиционным ценностям. И оба эти элитных мифа о народе очень слабо соотносятся с современными жизненными установками и представлениями о себе самого народа, его подавляющего большинства.
Это подтверждается не только приведенными данными об отторжении населением традиционалистского типа культуры и о высокой восприимчивости к культуре модернистской. Аналогичные тенденции выявляются и при рассмотрении других ориентаций и установок.
Протестанты в православной стране
Ничего общего с реальностью не имеет сегодня миф о россиянах, как о православном народе. Люди могут формально идентифицировать себя с православием, но это вовсе не значит, что они руководствуются в повседневной жизни православными установками и православной моралью. Респондентам было предложено ответить на ряд вопросов, в которые были заложены православная, протестантская и атеистическая позиции по отношению к различным сферам и проявлениям человеческой жизни (свобода, труд, бедность и богатство, восприятие прошлого, настоящего и будущего и др.). При этом люди не знали, что они выбирают между православием, протестантизмом и атеизмом. Они делали выбор между экзистенциальными смыслами, а не между конфессиональными номинациями. И они сделали его не в пользу православия.
Бесспорным лидером оказалась протестантская позиция: совокупная численность тех, кто выбрал ее как минимум в четырех вопросах (из восьми предложенных) составляет 66 %. Значительно меньше людей (15 %) идентифицируют себя с атеистическими установками, а с православными всего 4,5 %.
Эти данные свидетельствуют, по крайней мере, о двух вещах. Во-первых, пассивно-созерцательная православная мироотреченность была разрушена материалистическим атеизмом, его ориентацией на ценности земной жизни. Во-вторых, атеизм этот не сумел разрушить моральные установки как таковые: аморализм в современном российском обществе отнюдь не доминирует. В стихийном массовом “протестантизме” россиян проявляются их самоидентификация с ценностями земного существования, причем здесь и теперь, а не в “светлом будущем”, их потребность в индивидуальной свободе при готовности считаться с ее моральными и юридическими ограничениями, необходимыми для поддержания общественного порядка.
Коллективисты и индивидуалисты, консерваторы и реформаторы
Не столь явно, но, тем не менее, тоже достаточно отчетливо отмеченные тенденции выявляются в предпочтениях, отдаваемых россиянами коллективистскому и индивидуалистическому способам развития. После столетий доминирования досоветского (общинного) и советского государственного коллективизма наметился сдвиг в сторону индивидуализма с его приоритетом личных интересов над коллективными. Совокупная численность людей, выбравших индивидуалистическую позицию, как минимум, в трех вопросах (из пяти предложенных составляет 53% при 44 % “коллективистов”.
Однако и у последних, как показывает анализ, коллективизм чаще всего ассоциируется не с жертвенностью, бесправием и уравнительной справедливостью, не с подавлением и ущемлением частных интересов во имя государства, а с некой мерой, позволяющей сочетать частные интересы с групповыми, с опосредованием первых вторыми. Так что сторонники реанимации “русской системы” не найдут сегодня отклика и у многих “коллективистов”.
Коллективистская ориентация значительных слоев российского общества очень слабо соотносится с традиционалистским мифом о народе-богоносце и реформаторским мифам о народе-“овоще”. В ней проявляется не только историческая инерция, но и реакция населения на неспособность российских элит обеспечить сочетание индивидуальной свободы с универсализмом юридических норм. Это реакция не на индивидуализм как таковой, а на слабость традиции социального, не анархического индивидуализма в России и богатый опыт (прежде всего, современный) асоциального индивидуализма элит. Показательно, что 30 % “коллективистов” назвали в числе наиболее важных для них ценностей индивидуальную свободу личности.
Доминирование в российском обществе модернистских установок обнаруживает себя и в социально-экономических и политико-идеологических ориентациях населения. Речь идет о его восприятии актуальных проблем, непосредственно связанных с происходящими в стране реформами и их перспективами (отношение к частной и государственной собственности, к контролю государства за доходами граждан, его вмешательству в их частную жизнь и хозяйственную деятельность бизнеса, свободному доступу к информации и др.). Совокупная численность респондентов, выбравших реформаторскую позицию в ответах на семь и больше из четырнадцати предложенных вопросов составляет 66 %; процент консерваторов – в два раза ниже.
При этом почти половина “реформаторов” (28 %) одновременно являются и “модернистами” (по типу культуры “протестантами” (по религиозно-мировоззренческим установкам) и “индивидуалистами” (по ориентации на способ развития страны). Что касается людей, которые были бы одновременно “консерваторами”, “традиционалистами”, “православными” и “коллективистами”, то таковых в сегодняшней России 1,8 %. (см. диаграмму).


Таким образом, при самых разных подходах к анализу российского общества, его мировоззренческих ориентаций и ментальных особенностей обнаруживается одна и та же закономерность: оба элитных мифа о народе в большинстве этого народа не находит никакой почвы. Вопреки мнению консервативных элит, население в массе своей отнюдь не отторгает индивидуальные свободы и не предпочитает им православную соборность, коллективизм и контроль государства за частной и деловой жизнью граждан. Вместе с тем, вопреки мнению части реформаторской элиты, большинство это не считает себя и неготовым к свободе, а потому нуждающимся в реанимации традиционного типа российского государства ради проведения реформ.
“Вертикаль власти” и горизонтальная свобода
За всю историю в России не было столь благоприятных условий для модернизации и вестернизации. Раньше реформы блокировались консерватизмом населения, что предопределяло неудачи прежних модернизаций либо их откровенно насильственный характер. В начале XXI века картина принципиально иная: в современной России реформаторский потенциал общества значительно превышает потенциал элит. Общество изжило “русскую систему”. Элита не научилась таким обществом без “русской системы” управлять. Поэтому она держится за старые мифы.
Традиционалистское крыло элиты, не скрывая своей приверженности “русской идее”, хочет вернуть прежнюю вертикальную интеграцию общества, обеспечивавшуюся его огосударствлением. Реформаторская ее часть готова функционировать в рамках “русской системы”, довольствуясь существующими горизонтальными свободами и тем самым способствуя ее пролонгации. Это значит, что в стране по-прежнему все и, в первую очередь, бизнес будут оставаться на “крючках” у неподконтрольного обществу государства. Такой проект программирует консервирование нынешнего атомизированного состояния общества и блокирование его самореализации снизу, которая и без того чрезвычайно слаба. Естественным результатом такой политики является тотальное недоверие Россия власти и друг другу.
96% населения считает, что в стране царит произвол властей, свыше половины из них убеждены, что найти защиту от этого произвола в сегодняшней России невозможно. На суд в качестве защиты рассчитывает 9%, на “братков” и взятку – 11%. Почти 75 % опрошенных считают, что в современной России, вступая в деловые и прочие отношения, нельзя быть уверенным, что тебя не “кинут”, не “облапошат”. Но при этом подавляющее большинство хотело бы жить в стране, где доверие не было бы столь дефицитным. Неудивительно поэтому, что свыше трех четвертей россиян не склонны считать Россию “нормальной страной”.
Элитный миф о народе-“овоще” не только не способствует модернизации, но является едва ли не самым мощным тормозом развития России. Он ведет к катастрофическому отчуждению государства, выстраиваемого в виде “вертикали власти”, от населения, а населения – от государства. Большинство людей (80%) не представляют себе даже, какое именно государство создается сегодня в России, к какой цели страна движется, хотя и желали бы это знать.
Это неведение частично компенсируется тем, что многие полагают, будто подобное знание есть у В. Путина и его команды. Не исключено, что именно такая вера при отсутствии очевидных провалов, характерных для ельцинской эпохи, является одной из причин стабильно высокого президентского рейтинга. Но долговременная реформаторская стратегия на такой вере не может быть выстроена. Поэтому, возможно, нет и самой реформаторской стратегии.
На протяжении XX столетия в России формировался и сформировался качественно иной, чем прежде, народ. Это – не результат воспитания и пропаганды. Это – результат, если угодно, “самостоятельного творчества масс”, его, народа, “вопрекизм” задаваемым “русской системой” условиям. Этот коренной сдвиг в ценностях низов, судя по всему, застал верхи врасплох. Приходится констатировать, что сегодня в России нет соответствующей новому качеству народа элиты. Что касается той, которая есть, то она, повторим, пытается закамуфлировать свою неадекватность современным запросам и свою неэффективность в изменившейся исторической ситуации старыми мифами о недоросшем до перемен или в них не нуждающемся архаичном народе.
Истории известны лишь два выхода из таких тупиков. Первый – стихийное развитие через голову элиты со всеми сопутствующими потрясениями. Второй – ее самоизменение и самообновление, приведение себя в соответствие с установками и запросами большинства и желание на них опираться.

Seka

garbage in - garbage out

gushhinvalera

Общие слова... (до конца не дочитал)
Могу написать прогу, которая будет генерировать такие вот тексты.
Как кто-то не устаёт повторять, живинепарься.
Если уж так не терпится, могу объяснить, что русские не этнос, а, скорее, суперэтнос (в смысле - собрание различных этносов). Поэтому они так разобщены. Говорить о какой-то самоидентификации?..... Ну-ну, у вас, похоже, полно времени на всякую ерунду...
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: