Статьи о религии

79lu

так маленько актуальных материалов покидаю

79lu

"Мы решительно против того, чтобы церковь превращалась в государственную структуру"
Открытое письмо Леонида Гозмана Его Высокопреосвященству Владыке Кириллу, митрополиту Смоленскому и КалининградскомуВаше Высокопреосвященство,
Внимание общественности к Вашему выступлению на Х Всемирном Русском Народном Соборе говорит не только об уважении лично к Вам и авторитете Русской Православной Церкви, но и, прежде всего, о том, что Вы подняли исключительно важные для всего общества вопросы.
Разделяя, как и большинство граждан России, Ваше беспокойство о будущем страны, считаю, что высказанные Вами идеи нуждаются не просто в одобрении или отвержении, но в серьезном содержательном обсуждении. Я не стал бы писать Вам, если бы Вы адресовались только своим прихожанам, поскольку не отношусь к их числу. Но Вы говорите обо всей стране, поэтому позволю себе обратиться к Вам с рядом вопросов и высказать определенные несогласия с Вашей позицией.
Говоря о необходимости соотнесения поведения человека и законов государства с нравственными нормами, Вы обходите вопрос о том, кто будет производить это соотнесение. По-видимому, Вы считаете, что это является естественной прерогативой Церкви, а фактически, ее иерархов. Вопрос о нравственных ограничителях стоит и в либеральной традиции, только там это задача самого человека и тех, кто волею людей, а не церкви или государства, приобретают статус моральных авторитетов и личным примером показывают людям, как следует жить, для чего использовать данные им или завоеванные ими свободы. Для многих из нас таковыми были Андрей Сахаров и Дмитрий Лихачев, для кого-то - это Александр Солженицын, для кого-то, наверняка - иерархи РПЦ. Но в любом случае это личный выбор, директивы и самоназначения здесь неуместны.
Вы фактически ставите знак равенства между народом России и российским государством с одной стороны, и Вашей паствой и Русской Православной Церковью с другой. Мне, нерелигиозному, не принадлежащему ни к какой церкви еврею, трудно с этим согласиться. Россия - моя страна ничуть не меньше, чем Ваша. Гражданские права не определяются верой. Мои предки, как, наверное, и Ваши, внесли немалый вклад в строительство и защиту нашей страны, да и свою работу в РАО «ЕЭС России» я считаю не менее важной для общества и государства, чем даже Ваше служение.
Вы, Ваше Высокопреосвященство, прекрасно знаете, как много людей либеральных взглядов, часто будучи нерелигиозными, с риском для себя выступали во времена СССР в защиту церкви и свободы совести. Меня тоже возмущали препятствия, которые чинило верующим людям коммунистическое государство, пренебрежительное отношение к религиозным традициям и символам. В середине восьмидесятых, когда выходила моя первая книга, я считал принципиальным для себя добиться того, чтобы слово Бог было напечатано там с большой буквы. Но точно так же я против того, чтобы сегодня Церковь брала на себя функции советской цензуры.
Вы не приемлете либеральной идеологии и я, разумеется, не собираюсь переубеждать Вас. Хочу, тем не менее, напомнить, что защита прав меньшинств, без чего, в конечном счете, страдает и большинство, не равнозначно пропаганде их взглядов и образа жизни. Мне, как и Вам, не нравятся гей-парады - демонстрация сексуальных пристрастий кажется мне столь же неуместной, как и вынесение на всеобщее обозрение собственных религиозных чувств. Однако я убежден, что запрет гей-парада нанесет обществу не меньший вред, чем безнаказанный разгром некими «алтарниками» выставки «Осторожно, религия». Кстати, выставка эта мне не понравилась, но я выступил инициатором того, чтобы Союз Правых Сил заплатил штраф за ее организаторов, потому что хочу сохранить свободу художникам создавать то, что они считают нужным, Вам - свободу осуждать их произведения, а себе - свободу публично оспаривать Вашу точку зрения. Согласитесь, Ваше Высокопреосвященство, что Вы, как и десятки миллионов наших сограждан, пользуетесь сегодня плодами именно либеральных преобразований.
Русская Православная Церковь, как, впрочем, и другие признанные государством традиционными конфессии, объявляет сегодня именно себя ответственной за нравственность не только своих прихожан, но и всего общества. При этом она либо не считает нужным, либо не может объяснить согражданам ни сотрудничества с коммунистами, стоившего жизни лучшим священнослужителям, ни весьма реакционной политической позиции - чего стоит лишь постоянное противопоставление России Западу, ни сомнительных способов укрепления собственной финансовой базы. Но даже если бы и не было этих печальных моментов, такого рода претензии в светском государстве и в нерелигиозной, в целом, стране - Ваши прихожане составляют никак не больше нескольких процентов населения - вряд ли вполне обоснованы. И вообще, я, например, не считаю никого, даже Святейшего Патриарха, ответственным за себя. Во всех своих грехах я виноват сам. Но зато и добрые дела и чувства, в той степени, в какой они были - мои собственные достижения и результат воздействия на меня моих родителей и тех, кого я сам себе выбрал.
Будучи либеральной партией, «Союз Правых Сил» выступает за свободу совести и, безусловно, поддерживает церковь как институт гражданского общества. При этом мы решительно против того, чтобы церковь превращалась в государственную структуру, что, как это ни печально, происходит сейчас. Мировой опыт показывает, как велика роль церкви, когда она сохраняет независимость от государственной власти, и как быстро она деградирует, начиная выполнять несвойственные ей в современном мире государственные функции. Выступая за светский характер государства, за отделение церкви от государственных институтов, мы тем самым, защищаем и саму церковь от повторения той нравственной трагедии, которую она пережила при советской власти.
Ваше Высокопреосвященство! Когда-то отцы церкви не боялись вступать в публичные дискуссии со своими оппонентами. Не окажете ли Вы мне честь обсудить роль церкви и религии в современной России в прямом эфире или просто в присутствии аудитории? Ведь нас обоих волнует судьба нашей страны.
С искренним уважением
Леонид Гозман, заместитель Председателя Политсовета Союза Правых Сил

79lu

Алексей Варламов: «Солженицын сопоставим с ветхозаветными пророками»
Лауреатом премии Александра Солженицына в этом году стал 42-летний писатель-традиционалист и филолог Алексей Варламов. Автор нашумевшей повести «Рождение», в 1995 получившей «Антибукер», романа «Лох», биографий Михаила Пришвина и Александра Грина в серии «ЖЗЛ» и множества других рассказов и повестей, был удостоен награды "за тонкое исслеживание в художественной прозе силы и хрупкости человеческой души, ее судьбы в современном мире; за осмысление путей русской литературы ХХ века в жанре писательских биографий". Такова формулировка самого Александра Исаевича.
Сегодня в Библиотеке-фонде "Русское зарубежье" состоится торжественная церемония награждения писателя. Майя Кучерская расспросила Алексея Варламова о стратегии и тактике писательского поведения, об общении с Солженицыным и цензуре.
Как вы узнали о присуждении Вам этой премии? По радио или из газет?
В Прощеное воскресенье накануне официального объявления мне позвонил Александр Исаевич. Меня не было дома, по телефону с ним разговаривала дочка и сказала, что я буду через час. Она перезвонила на мобильный и говорит: «Тебе звонил Солженицын». Можете представить, что я за этот час пережил. Потом Солженицын позвонил снова и сказал, что мне присуждается премия, прочитал формулировку и поздравил меня.
До этого Вы с Солженицыным общались?
Я разговаривал с ним несколько раз, когда вручались премии предыдущим лауреатам. Он читал меня, и дал мне однажды листочек, на котором были его краткие рецензии – там были и положительные оценки, и довольно жесткие замечания.
Какие же слова, замечания?
Александр Исаевич читал среди прочего мою повесть «Рождение». У меня в ней герои не названы по именам. Это ему понравилось тем, что придает повести символический характер. Но он критически отзывался о третьей части – в ней, по его словам, слишком много медицины…
А разговаривали мы каждый раз буквально две-три минуты, но обаяние этого человека, свет, который от него исходит, невозможно не ощутить... Эти встречи были пять-шесть лет назад, когда вручались премии, в последнее время Александр Исаевич на премии не приходил. И говорить с ним по телефону – это было сильное потрясение. Я очень благодарен за премию, но также и за этот звонок и разговор.
Вы можете сказать, что испытали влияние Солженицына в творческом плане?
Сначала в человеческом. Я прочитал Солженицына впервые в конце 80-х. Прочитал его книги, только когда они начали печататься в России. Одной из первых была «Бодался теленок с дубом», мне дали ее еще до того, как она была опубликована в "Новом мире". Это было во второй половине 1980-х годов, тогда шел мутный вал публицистики и беллетристики, каждый писал во что горазд, голова гудела от журнала «Огонек» Коротича…
Который, кстати, пиратски опубликовал «Матренин двор»…
За это спасибо Коротичу, конечно. Но я сейчас имею в виду скорее социальную атмосферу. У меня было такое чувство, что нас всех снова дурят. А когда я стал читать Солженицына, историю его противостояния с системой, то сразу же возникло ощущение: вот это не впаривают, это правда. Очень многое, модное и растиражированное тогда, не имело бы смысла, если бы сразу опубликовали «Архипелаг ГУЛАГ».
С «Архипелагом» могу понять. Но «Бодался теленок с дубом» - вещь, за которую очень многие на Солженицына обиделись, все-таки это книга – страстная, пристрастная. Очевидно, поминая ее, Вы имеете в виду не достоверность фактов, а какую-то иную подлинность?
Я имею в виду подлинность судьбы его героя, очень мужественного, решительного, отчаянного и в то же время поступающего обдуманно. Но дело не только в этом. Солженицына в отличие от многих его современников меньше всего интересовал личный успех, у него не было обиды на Россию, презрения к ней и ее народу, он никогда не говорил и не мог бы сказать тех гадостей, которые про Россию произносились иными из диссидентов. Для него главное в жизни - служение России и правде. В этом смысле он фигура уникальная, сопоставимая с ветхозаветными пророками.
Насколько сознательно лично вы выстраиваете свой публичный писательский образ? Сейчас вы в основном печатаетесь в журнале «Москва», «Новый мир»… Это случайность или не совсем? Есть компании, в которые вы не ходите?
Для меня вопрос, где печататься, остро стоял в первые годы моей литературной деятельности. По своим убеждениям я всегда тяготел к правому, условно говоря, патриотическому направлению. Но что меня всегда в них отталкивало – это попытки заигрывать с коммунистами. Ничего комсомольского и коммунистического я знать не хотел. Либеральная идея мне тоже не была близка, однако печатать меня начали так называемые левые журналы - «Октябрь», «Знамя». Я им за это благодарен, и в "Октябре" много раз с той поры публиковался, и в "Знамени" помимо рассказов вышла повесть "Здравствуй, князь!". В этих редакциях ничего не исправляли, и я решил для себя, что не так важно, где меня издают. Важно - что. Потом я стал публиковать свои вещи в журнале «Москва» и печатаюсь в нем с большим удовольствием – это православный, христианский журнал, очень мне близкий. Как и «Новый мир». Так что я хожу туда, где мне не указывают, как и что не писать. А туда, где будут указывать, не пойду.
Вы всегда открыто говорите о своей принадлежности православной церкви.
Я не то чтобы открыто говорю или тем более провозглашаю. Я этого не скрываю.
Насколько сегодня церковь, на ваш взгляд, откликается на вопросы, которые встают перед современным человеком, человеком начала ХХI века?
У меня лично к церкви никаких вопросов никогда не было. Я вообще эту установку не очень понимаю. Знаю довольно много людей, которые считают, что церковь им что-то должна. Но церковь никому ничего не должна. Церковь – не секта, которая пытается завлечь вас к себе, и не клуб любителей божественного, где вам создают максимально комфортные условия, и не психотерапевт, который хочет извлечь выгоду из вашего визита. Закрытость церкви, ее кажущаяся суровость и непонятность для тех, кто приходит туда первый раз – ее органическая черта. Через нее надо уметь переступить, вернее, принять как данность. А все разговоры о том, что церковь не современна, тоже не современны, им столько же лет, сколько существует христианская церковь. И в диалоге «церковь-общество» церковь никуда двигаться не должна. Церковь стоит на месте, это люди должны к ней двигаться, если от нее удалились.
Да ведь речь идет не о том, чтобы поступаться догматами или какими-то основополагающими вещами, а о том, чтобы говорить с современным человеком на современном языке. Не на языке императивов…
Такой разговор происходит, и императивов гораздо меньше, чем кажется. Современные священники – современные люди, они естественно говорят на современном языке. И часто очень хорошо говорят. Дьякон Андрей Кураев, протоиерей Максим Козлов из Татьянинского храма, иерей Георгий Ореханов из Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, протоиерей Георгий Митрофанов. Прекрасно и очень современно пишут на церковные темы историки Церкви Сергей Львович Фирсов и Алексей Константинович Светозарский. У нас выходит замечательный журнал «Фома», нацеленный на диалог с теми, кто находится в поиске ответов на конфессиональные вопросы. Вышла недавно книга "Современный патерик", которую и я, и вся моя семья, и друзья с удовольствием прочитали. Так что если хотите современного, ищите и найдете.
Как так получилось, что вы стали биографом, автором «ЖЗЛ»? Насколько жанр биографии ограничен для вас как писателя?
Получилось случайно. Я писал докторскую диссертацию, а для этого надо было издать монографию. И вот подвернулась счастливая возможность сделать это в "Молодой гвардии", в серии "ЖЗЛ", за что я издательству, в эту серию меня допустившему, очень благодарен. Так вышла моя первая книга о Пришвине. Я почувствовал вкус к этому жанру, и когда издательство попросило меня написать про Александра Грина, с радостью взялся за эту работу. Неделями сидел в РГАЛИ, перерыл кучу архивного материала, никогда не публиковавшегося, читал письма, неизданные мемуары, и оказалось, что миф о Грине, который для всех, да и для меня был, просто автором «Алых парусов», и Грин - реальный человек, неуживчивый, страстный, уязвимый – совсем не одно и то же.
Я писал строго по документам, но писал как роман, как биографическое повествование. Биография как жанр мне вообще очень близка. Кроме того мне всегда была очень интересна история. Я даже думаю, что в душе я скорее историк нежели филолог. Мне судьбы и эпоха интереснее, чем тексты. И в своих романах я, как правило, обращаюсь не к частностям, а к судьбе, потому что понять человека могу только если знаю, как он умер. В этом смысле подсознательная тяга к биографическому жанру, к жизнеописанию у меня присутствовала и раньше – и в романе «Лох», и даже один из моих первых рассказов был посвящен судьбе моего деда от его рождения до смерти. К документальной биографии я отношусь как к литературному произведению – пытаюсь понять смысл судьбы своих героев.
Сейчас вы работаете над книгой о «красном графе» Алексее Толстом. Как вы обходитесь с негативными страницами его биографии?
А что вы, интересно, имеете в виду?
Как что? Его участие в партийной организации и литературе, в первую очередь. Его пиры, на которых он доходил до невменяемого состояния…
Во-первых, он не был партийным. Не состоял в ВКП(б). Во-вторых, он был человеком, который сумел осуществить то, к чему стремился. Редкое качество в русском человеке. Алексей Толстой – это такой русский американец, что-то вроде Скарлет О' Хара из "Унесенных ветром", которая поклялась: «Никогда моя семья не будет голодать». Толстой, хлебнув голода в революцию, поставил перед собой ту же цель – его семья и он сам не должны голодать. Он уехал в эмиграцию, а когда понял, что в России ему будет лучше, вернулся на родину, в душе презирая большевиков изрядно, но сам будучи готовым стать большевиком, чтобы только жить хорошо. Можно его за это осуждать. Но такой была его жизненная позиция. А что касается пиров, на которых Толстой доходил до невменяемого состояния... В воспоминаниях Валентина Берестова есть замечательный эпизод. Он спросил у четвертой жены Толстого Людмилы Ильиничны: почему Алексей Николаевич, такой умный человек, все время говорит всякие глупости? Оказалось, нечто подобное она сама когда-то спрашивала у него. И Толстой ответил: "Если бы я и в гостях находился в творческом состоянии, меня б разорвало". За это тоже можно осуждать. Но интереснее понять.
Дело не в осуждении, а в осмыслении. Ценой такой жизни было предательство того, что на самом деле было ему дорого.
Да, он сам о себе говорил: «Я люблю сподличать». И фактически предал своих героев из первой части романа "Хождение по мукам", написав конъюнктурное продолжение трилогии. В этом его трагедия, и я об этом пишу и никакого "негатива" не скрываю. Но он не был серьезным, взрослым лицемером. В нем было что-то ребяческое. Об Алексее Толстом много отзывались дурно – и Бунин (хотя скорее любовно, чем осуждающе и Алданов, и Берберова, и Роман Гуль, и Ахматова, и Солженицын в рассказе «Абрикосовое варенье». Но той же Ахматовой Алексей Толстой помогал – в Ташкенте, квартиру ей выбивал, продукты приносил. Сама Анна Андреевна шарахалась от него, считала, что он ее компрометирует. Но он искренне для нее все делал, считал, что она первый поэт эпохи, а он первый писатель, что оба они осколки Серебряного века, который был ему дороже всей советской литературы вместе взятой. Я уверен, если бы Толстой не умер в 1945 году, то не было бы никакого постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград" в 1946-м.
Как вы относитесь к коммерциализации – литературы, искусства?
Я признаюсь, Майя, в ужасной вещи. После коммунистов я не люблю больше всего нынешний режим. Не в том смысле, что он путинский. Ельцинский был хуже. Мне не нравится время, в котором мы живем. Раздражает его бесчеловечность, безликость, ставка на человеческие инстинкты, и самое ужасное, что эта политика имеет успех. Эта какая-то зараза, которая пристала к России со времен Петруши Верховенского, и не отстает, только обличья меняет. А потом, вся нынешняя массовая культура - реклама, глянцевые журналы, сериалы, телевидение. Знаете, я иногда даже думаю: а что хуже - это или история КПСС? Конечно, телевизор нам не навязывают, и его можно не включать. Я его почти и не включаю. Но у меня дети растут, и меня не хватает на то, чтобы воспитать у них иммунитет. Или тот же интернет. С одной стороны я без Интернета себе жизнь не представляю. Особенно когда я работал полтора года за границей, без него бы пропал - это была самая надежная связь с домом. С другой стороны, сколько в интернете рекламы, ненужных сайтов, баннеров. Порой кажется, что в коммунистическое время сопротивляться дьяволу было легче. Сейчас лукавый стал технически оснащеннее. Или нас оснастил.
Ну что, цензуру вводить?
Я бы ввел. Не политическую конечно. А нравственную. И прежде всего на телевидении.

79lu

Русское народное православие
Олег Лекманов
Известного отечественного политика спрашивают:
- Вы православный?
- Да, конечно. Только не причащаюсь.
- ?
- Дело в том, что я принципиально не пью. Даже красного вина.
Быль.
Провожу я однажды на родном факультете журналистики МГУ собеседование с абитуриенткой.
- Какой, - спрашиваю, - последний фильм вы посмотрели?
- Я, - отвечает, - пошла было в кинотеатр на "Страсти Христовы", но высидеть смогла меньше половины.
- Почему?
- Понимаете, я ведь христианка, православная. А там такие ужасы показывают. Не могу спокойно все это видеть!
- Ну, тогда мой последний вопрос вам неприлично легким должен показаться. Перечислите, пожалуйста, авторов четырех канонических Евангелий?
- Ой! Сейчас... Петр, Павел и еще этот... Как его?.. Спросите лучше про что-нибудь другое!
А примерно треть паломников и экскурсантов, прибывающих в подмосковный Новый Иерусалим, твердо убеждена, нет, твердо знает, что именно здесь Спаситель претерпел крестные муки. Начальственная старушка выстраивает страждущих в терпеливую очередь к гробу мятежного патриарха Никона, а другая старушка, чином еще поважнее, строго командует: "Так, подходим к ногам по одному, быстро целуем и по одному же отходим! Эй! Куда спиной повернулся, лицом к гробу отходи, лицом к гробу!" И покорные посетители опасливо пятятся от местночтимой святыни, стараясь вписаться попой в узкую входную дверь. Потом желающих тетенек и дяденек ведут к так называемому Иордану (он же река Истра и там они, раздевшись до кружевного сиреневого или простецкого сатинового белья, конфузливо лезут в не слишком чистые речные воды. А на берегу их уже поджидает соответствующая старушка с безграмотными разъяснениями, а также с бутылками из-под кока-колы, до самых крышек заполненных коричневатыми иорданскими струями. По десятке за бутылку.
А иконки на ветровых стеклах машин, помещаемые аккурат рядом со скарабеями из Египта и оберегами из Стамбула? А набожные бандюганы с золотыми крестами на жирных шеях? А пресловутые новые русские, с криками "Святой Александр Невский молится за нас!" разъезжающие в джипах по хрупкому весеннему льду Чудского озера? А раньше срока поседевший певец Константин Кинчев, с изможденным лицом проповедующий православные ценности?
Это я все, разумеется, не к тому вспоминаю, чтобы высокомерно посмеяться над темными российскими людьми и уж тем более над строгими набожными старушками. В конце концов, именно эти и подобные им старушки не дали советской власти закрыть все действующие церкви в 1930-е-1960-е годы, героически спасая готовую уже прерваться традицию. Я только хочу констатировать очевидное: опасность православного фундаментализма, о которой так много говорили и говорят в просвещенном постсоветском обществе, на всех нас отнюдь не надвигается. По той простой причине, что христианство и его восточнославянская ветвь на Руси до сих пор не привиты, а вместо них повсеместно расцветает пышным цветом русское народное православие, то бишь "славное язычество" (как по другому поводу выразился покойный Александр Башлачев).
Несет ли ответственность за происходящее современная русская православная церковь? На мой дилетантский взгляд - лишь отчасти. С одной стороны, православие, в отличие, скажем, от католицизма, словно нарочно делает все для того, чтобы затруднить неофиту вхождение в церковь, чтобы он побольше пугался и поменьше понимал, чтобы служба ему, не дай бог, медом не показалась. Не может не печалить и не тревожить то обстоятельство, что едва ли не все антисемиты в России - православные. Но, к счастью, далеко не все православные - антисемиты.
С другой стороны (и снова - в отличие от католицизма православие в России, и особенно в Москве, весьма гибко и чутко реагирует на запросы верующих, так что едва ли не у каждого из нас есть обнадеживающая возможность влиться в свой приход, прибиться к своему храму, где с самого начала будет радостно и душевно комфортно. Но даже если такого шанса по каким-либо причинам не предоставляется, мы, если захотим и сумеем, можем отнестись к священнику в церкви не как к интересующему нас конкретному человеку, но как к безличному средству, если хотите - как к соединительному трапу между нами и Святыми Тайнами. Соответственно, вопрос о человеческих качествах наших поводырей в церковном мире снимется сам собой.
Заодно мы счастливо избежим в высшей степени отличающих русское народное православие разговоров о том, "почему наш батюшка умнее, пригожее, начитаннее, строже и мягче ихнего".
Виновата ли в сложившейся ситуации интеллигенция, в своей гордыне упорно не желающая вступать с православной церковью в доброжелательный диалог и с легкостью отдающая инициативу подобного диалога в руки вчерашних комсомольских работников высшего и среднего звена? Снова отвечу: мне кажется, что виновата лишь отчасти. Трудно, конечно, незлобиво радоваться, когда в очередной интеллигентской компании очередной дружный хор голосов в очередной раз с непонятным торжеством заводит: "А вот ваш патриарх... А вот ваш Николай II..." Но ведь сами эти горячность и раздражение свидетельствуют о том, что равнодушия к церкви в сердцах у большинства российских интеллигентов нет, а есть искренняя, пусть и не нашедшая пока себе позитивного и адекватного выхода заинтересованность в делах православной церкви. Отчасти это напоминает утрированный негативизм подростка, втайне мечтающего, чтобы его поскорее переубедили, утешили и одарили родительской заботой.
В заключение короткий рассказ о волнующем и подлинном чуде, свидетелями которого мы все стали в прошлом году. Великий филолог Михаил Леонович Гаспаров (13.04.1935 - 7.11.2005 долгие годы пользовавшийся в научных кругах репутацией стойкого и воинствующего атеиста, незадолго до смерти крестился в православие. "В последний год своей жизни - а может быть, и раньше, я не знаю - он вдруг начал чувствовать Бога всем сердцем, - рассказывает о. Георгий Чистяков. - Может быть, Сергей Сергеевич <Аверинцев>, уходя, завещал ему свою веру. Я помню, как Михаил Леонович стоял в дверях Успенского храма на Вражке во время отпевания Сергея Сергеевича, тоже заочного, и какое у него было лицо. Когда я вышел из храма, он еще стоял, а потом тихо исчез, чтобы никому не навязывать своего присутствия. И вот так же, как полностью отдавался Михаил Леонович работе, так же, как полностью отдавался он тексту, который переводил, так он отдал себя Богу. Он каждый день молился. Он причащался Святых Тайн. Над ним было совершено Таинство Соборования, которое он принял как великую радость, как великий дар от Бога. И поэтому не случайно мы сегодня собрались в церкви, чтобы молиться о нем. Это не какая-то дань тому, что теперь всех отпевают. Нет! Это что-то абсолютно личное, абсолютно его, это тайна его личных отношений с Богом".
Так что осторожные надежды на то, что русское народное православие со временем преобразится в просвещенное христианство, может быть, не вовсе беспочвенны.

h_alishov

А почему не в Зону, раз все равно один ты пишешь?

oksanapopik

хорошая статья про Варламова.
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: