Федеральные авиационные правила как метафора нашей жизни

ghost1490

В приказе Министерства транспорта РФ от 17 июля 2008 года N 108 «Об утверждении Федеральных авиационных правил "Подготовка и выполнение полетов в гражданской авиации Российской Федерации"» содержится замечательный отрывок (мое выделение смысла не меняет).
Особенности принятия решения на вылет и прилет по ППП
10.5. Командир воздушного судна принимает решение на вылет по ППП на основании анализа метеорологической обстановки, если:
на аэродроме вылета фактическая погода не ниже минимума, установленного для взлета;
на запасном аэродроме для взлета фактическая погода и прогноз не ниже установленного минимума для посадки (при проведении тренировочных и проверочных полетов в аэродромных условиях);
на маршруте полета имеются опасные явления погоды, обход которых невозможен;
на аэродроме назначения фактическая и прогнозируемая ко времени прилета погода соответствует требованиям одного из вариантов приложений N 8 и N 9 к настоящим Правилам;
имеется запасной аэродром, соответствующий требованиям приложения N 8 и пунктами 10.4, 10.4.1 и 10.4.6 - 10.4.12 настоящих Правил.
При этом если время прилета на аэродром назначения (запасной) совпадает с прогнозируемым периодом (BECMG) уменьшения видимости и (или) высоты нижней границы облаков, при принятии решения на вылет по ППП учитывается их наименьшее значение.
Я выпал в осадок, когда увидел такое в сборнике авиационного юмора, и полез проверять на соответствие действительности. Оказалось, что приказ действительно существует и содержит данный отрывок, более того, сей шедевр действовал около двух месяцев осенью 2009 года.
Приказ является наглядным примером качества подготовки юридических документов органами власти, а также свидетельством того, что необязательностью исполнения компенсируется не только строгость, но и абсурдность российского законодательства, которое предписывает выполнять невозможное.

sidorskys

rbee1983

А в чем проблема, собственно? Капитан может решить лететь сквозь грозу, за эту ответственность ему и платят.

a100243

ну да. А может уволится ПСЖ.

antcatt77

А в чем проблема, собственно?
по смыслу там вместо слова "имеется" должно быть слово "отсутствуют"
Капитан может решить лететь сквозь грозу, за эту ответственность ему и платят.
это уже когда деваться некуда, а заранее планировать такое не правильно.

Brodnik

вот еще одна метафора: Медведь отобрал борщ у иркутских дачников
В Иркутской области на один из дачных участков в под Усть-Илимском пробрался медведь. Зверь ночью забрался на веранду дачного домика через окно и съел весь находившийся там в кастрюле борщ. Об этом сообщает пресс-служба регионального управления МВД.
Хозяева дачи, ночевавшие в бане, услышав шум, а потом и увидев медведя, заперлись там, а узнавший о случившемся председатель дачного кооператива вызвал полицию. Приехавшие на место происшествия полицейские отогнали медведя в лес выстрелами в воздух.
Правоохранители отмечают, что медведи в поисках пищи достаточно регулярно заходят на находящиеся неподалеку от лесных массивов дачные участки. При этом случаев нападения на людей зафиксировано не было. Полиция призвала дачников не оставлять запасы еды в легкодоступных для животных местах и быть осторожными по ночам.

ghost1490

А в чем проблема, собственно?
по смыслу там вместо слова "имеется" должно быть слово "отсутствуют"
Именно так: в НПП, действовавших до появления обсуждаемого приказа, этот пункт записан "на маршруте полета отсутствуют опасные метеоявления, обход которых невозможен". В аналогичном разделе цитируемого документа про вылет по ПВП соответствующий пункт имеет вид "по маршруту полета (в районе авиационных работ) не прогнозируются опасные метеорологические явления, обход которых невозможен".
Капитан может решить лететь сквозь грозу
И остаться без пилотского за такое нарушение. Если выживет, ибо гроза представляет реальную опасность для современных самолетов.

Logon

подожди, вопрос простой - летают пилоты через грозу?

ghost1490

подожди, вопрос простой - летают пилоты через грозу?
Думаю, что хорошим ответом на этот вопрос будет отрывок из оспоминаний КВС Ту-154 Василия Васильевича Ершова "Раздумья ездового пса".
Страшнее грозы для самолета ничего нет. Грозе ничего не стоит сломать самолету крылья и швырнуть его на землю. Даже не ударом молнии страшна гроза – попадало нашему брату не раз, – а именно страшной, несовместимой с жизнью болтанкой.
В верхней части грозового облака, которое пухнет на глазах, вертикальные потоки достигают 30 м/сек; самолет, летящий со скоростью 250 м/сек, напоровшись на такой порыв, испытывает разрушающую перегрузку, как если бы по нему выстрелили снизу из пушки.
Грозу нельзя победить. Она тебя и не заметит. Ее можно обойти, лучше подальше (есть нормативы но боже упаси играть с нею, бравируя и выказывая ложное мужество. Ей на твое мужество плевать. И не мужество это – войти в грозу, а вариант самоубийства, с картинками.
Поэтому, обходя грозы, особенно в наборе высоты и на снижении, надо учитывать их развитие, знать законы короткой бурной жизни грозы, соотносить всю эту информацию с возможностями машины… и не лезть на рожон. Если на эшелоне еще сравнительно легко обойти засветки, то вблизи аэродрома, если нет дырки, нечего лезть: надо уходить на запасной.
Конечно, это искусство – красиво ныряя в облачных ущельях, вывести машину в спокойный солнечный мир – но когда принимаешь решение лезть, надо помнить, что сзади может и закрыться, и вернуться будет некуда.

Разрушающаяся гроза, под вечер, тоже может преподнести сюрприз, откуда и не ждешь.
Вылетели из Богучан на Красноярск на Ил-14. С запада подходил теплый фронт, на нем к вечеру стали развиваться грозы. Лету было полтора часа, но уже через 30 минут перед нами встала громада черных, клубящихся и периодически подсвечивающихся изнутри облаков. Это была сплошная стена, надвигавшаяся спереди справа, и лезть в нее на ночь глядя не решился бы и самоубийца.
С траверза Мотыгина мы свернули под 90 влево, вышли на Тасеево, норовя обойти грозу южнее. Не тут-то было: облачность чуть не подковой охватила нас, оставив путь только на Дзержинское и запасной – Канск.
Повернули еще левее, уже на восток, обошли Дзержинское и помчались на всех парах в Канск, потому что очень уж страшная была громада, очень уж ворочалось и светилось внутри ее багровое зарево.
Сумерки только начинались: за фронтом на западе еще светило над горизонтом солнце; земля пока хорошо просматривалась.
Пассажирам, должно быть, картина была очень развлекательная: вышедший в салон радист рассказал, что все прилипли к окнам и очень удивились, что он их всех пристегнул.
На заднем ряду одного ремня не оказалось; парень с девушкой сидели в обнимку, девушка была пристегнута, а парень так.
На юге посветлело. Фронт кончался, проглянула полоска вечерней зари, и мы приняли решение идти домой по трассе Канск – Красноярск.
Где-то в районе Заозерного дорогу нам еще преграждал небольшой хвост, как раз на нашей высоте, и мы запросили снижение с 1200 до 900 м, норовя поднырнуть. Уже прямо по курсу виден был закат, и только этот хвост, южная оконечность фронта, вуаль, вроде бы ничем не угрожающая нам, тянулась на юг еще километров на полсотни.
Мы снизились; получалось, что пройдем как раз под нижней кромкой. Командир из осторожности снизился еще на пятьдесят метров, хотя в этом и не виделось особой нужды.
Какой-нибудь километр пути. Десять секунд – и мы на свободе: дальше чисто, оранжевый закат на полнеба; а на севере…но мы уже убежали.
Хорошо, что мы выработали привычку в полете быть всегда пристегнутыми. Самолет выдернуло из-под нас так резко, что мелочь из незастегнутого кармана рубашки фонтаном брызнула в потолок и разлетелась по кабине. Грузный командир пушинкой взлетел под потолок, выпустив штурвал, но удержался не слишком затянутым ремнем; я пристегнулся потуже и усидел, а вот слабо затянувший ремень бортмеханик от рывка растянул поясницу. Вдобавок еще два амбарных замка – от входной двери и двери пилотской кабины, – болтающиеся на трубке его сиденья, сгуляли в потолок и оттуда рикошетом проехались ему по лысине. Радист не пострадал, упершись ногами в перегородку своей тесной каморки.
Самолет провалился всего-то метров на пятьдесят. Акселерометра на нем не было, и не известно, какую отрицательную перегрузку выдержало его толстое крыло.
И все. Радист сходил в салон. Пассажиры сидели очень смирно. Глаза у всех были круглые, а лица мокрые от пота и очень грязные: от броска сорвало и перевернуло панели пола, и вся грязь и пыль, взлетевшая с них, медленно оседала на лица разом взмокших людей. Парень на последнем кресле засунул руку под ремень своей подруги и до посадки не отпускал.
Этим уже ничего насчет ремней объяснять не надо.

kolobok1

по ППП
Никакой ошибки нет. Твое выделение радикально меняет смысл. Вот что надо было выделить :)
Собрались авиазнатоки :)

ghost1490

по ППП
Никакой ошибки нет. Твое выделение радикально меняет смысл. Вот что надо было выделить :)
По приборам в грозу залетать тоже нельзя. Предлагаю объяснить, почему фразу "на маршруте полета отсутствуют опасные метеоявления, обход которых невозможен" из советских НПП заменили на "на маршруте полета имеются опасные явления погоды, обход которых невозможен" в обсуждаемых правилах.
Сами летчики еще в 2008 году глумились.
Собрались авиазнатоки :)
Вот меня тоже удивляет, почему на форумах почти всегда выдвигаются и находят поддержку абсурдные версии. :(

Logon

спасибо, интересно-позновательно было прочитать

uvilir

Именно так: в НПП, действовавших до появления обсуждаемого приказа, этот пункт записан "на маршруте полета отсутствуют опасные метеоявления, обход которых невозможен". В аналогичном разделе цитируемого документа про вылет по ПВП соответствующий пункт имеет вид "по маршруту полета (в районе авиационных работ) не прогнозируются опасные метеорологические явления, обход которых невозможен".
ты правда не видишь разницы между двумя этими формулировками?

meles

Этот отрывок мне больше нравится:
С детства помню, как душным летним вечером лежишь, бывало, наблюдаешь
сполохи зарниц на западе и ждешь-не дождешься благодатной грозы.
В густеющей темноте сполохи все ярче и ярче; странно видеть их на
звездном небе, и удивляешься, как далеко, заранее, предупреждает гроза о
своем приходе.
А духота все гуще... ворочаешься на влажной постели... и вот - чуть
громыхнуло.
Господи, скорее бы... И еще громыхнуло, и еще... И прокатилось по
горизонту.
Вспышки все сильнее и чаще, и погромыхивание постепенно превращается в
гул, с раскатами; гудит, гремит... Ожидаешь, ожидаешь, когда же, наконец...
и, усталый, не дождавшись, под шум, засыпаешь.
А потом вдруг - и трахнет! Да так, что вскакиваешь, весь мокрый, и в
страхе не знаешь, куда метнуться. И еще раз! - аж присядешь... И - начнет
садить, как из пушек - да что там пушки, когда, кажется, весь мир
раскалывается... и только думаешь: Господи, пронеси! И молишься, позабыв все
атеизмы и материализмы.
Страшно в грозу. Сила ее неизмерима. Всего-то: какие-то там молекулы
трутся друг о друга - но невозможно представить, сколько же их там, молекул
этих... или капель, или кристалликов... а какой силы заряды скапливаются, и,
уже неспособная удержать, грозовая туча мечет их в землю, да не один, не два
- сотни и тысячи разрядов только из одного облака! И страх объемлет все
живое в округе.
Потом подходит шквал. Сперва - чуть лизнет. Зашевелятся листочки на
пригнувшихся деревьях, обдаст мокрое тело горячим воздухом... и снова
тишина... А потом как даст еще раз, ну прямо над тобой: "Трах!" - аж земля
вздрогнет, а у тебя внутри уже пусто... все в пятках...ослепило, оглушило...
И - шум. Шум нарастает, катится волной, чувствуется, что идет стена -
закрывай окна! Кто не успел - вырвало из рук, зазвенели стекла - ударил
жесткий ветер, пыль столбом... не дай Бог оказаться в это время на улице!
Деревья согнуло, трещат сучья, летят ветки; вот тополь расчахнуло пополам и
бросило поперек улицы; столбы пыли, мусор, листья - все завертелось,
закружилось и унеслось за несколько минут. Шквал прошел.
Нарастает гул. Ровный, мощный, вселенский. То идет стена долгожданного
дождя. Да только несет она не столько прохладу, как благоговейный ужас:
сколько воды! Сначала как из пулемета ударит в пыль крупными каплями - и тут
же - поток, подсвечивающийся молниями чуть не каждую секунду. Рев воды
сливается с ревом разрядов; кажется, нет цивилизации, нет строений, нет
вокруг ничего - только Гроза и ты!
Через полчаса, открыв окно, уже ежишься от холода. Все залито, море
воды; грохот ушел на восток, дождь льет ровно и сильно, сполохи молний
слабеют. В комнате прохладно; натягиваешь на голову одеяло и проваливаешься
в сон до утра... а дождь сеет целую ночь, и как же сладко под него спится...
Утром природа просыпается, умытая. Все старое ушло на слом, все
ненадежное унесено, осталось то, что выжило. Так устроен мир.
А мне над этими грозами летать. Летная судьба такова, что с грозой
познакомишься близко и научишься с нею сосуществовать.
В детстве я об этом не думал. Как-то оно не стыковалось в мозгу: полет
и гроза. Полет представлялся мне всегда в ясном небе: солнце, облачка, гул
мотора, свежий ветер в лицо - и штурвал в руках! А грозы... грозы где-то
там.
Днем, когда видишь впереди грозовой фронт, он все-таки не так
впечатляет. Ну, серые тучи, сверху них - "наковальни", сливаются в сплошную
верхнюю облачность; летишь по верхней ее кромке, треплет... проходит мимо
серая клубящаяся вершина; иногда внизу что-то сверкнет, тусклым свечением,
сквозь пелену тумана... Нет, днем картина не очень... особых таких эмоций у
привычного глаза не вызывает - разве что у прильнувшего к иллюминатору
пассажира...
Иное дело ночью. Ночью, да еще с высоты одиннадцать километров, зарницы
видно верст за четыреста. Там полыхнет, там засветится, там моргнет - и
везде выделится тонкая горизонтальная полоска "крыши". Подойдешь поближе -
очередная вспышка высветит уже и "бока" грозы, и соседние облака, а там - и
из соседнего облака полыхнет, и рядом, и дальше... ой, ребята, да тут
притаилось какое-то огромное ворочающееся чудовище - и ждет...
- Ага, вот они, родимые! - штурман поворачивает "голенище" локатора ко
мне. - Вот, полюбуйся.
Цепочка ярких засветок на зеленоватом поле экрана лежит поперек нашего
пути. Точки, пятнышки, пятна разбросаны дугой, километров так сто
пятьдесят-двести. Сейчас вплывут в поле зрения полностью - определим точно.
Штурман меняет масштаб. Размеры пятен резко увеличиваются, так же
увеличиваются темные проходы между ними. Светящиеся концентрические кольца
на экране помогают определить расстояние между засветками. Есть нормативы,
на каком расстоянии от края засветок, и между ними, можно проходить
безопасно.
- А как по высоте?
Узеньким лучом, поднимая его от земной поверхности, штурман сканирует
пространство. Качающийся лучик щупает облака, режет их, и на экране
постепенно проявляется все большее и большее пятно: срез облака. Чем выше,
тем слабее очаг, слабее его радиоэхо; вот пятнышко уменьшается,
уменьшается... пропало. Сколько там по шкале градусов?
Штурман умножает цифру на тангенс угла наклона, учитывает кривизну
земной поверхности, щелкает линейкой и выдает мне итог:
- Где-то десять шестьсот-десять восемьсот.
- Ну что - просим одиннадцать шестьсот? Верхом пройдем?
- Да... зачем. Там облучение... Тебе-то все равно, а он, - штурман
кивает за плечо в сторону молодого бортмеханика, - только женился...
Пролезем на десять шестьсот.
- Как знаешь, смотри. - Я тоже вижу, что проходы есть; ну, пусть
вертится сам.
Мне-то кажется, проще - верхом. Самолет - зверь, ему выскочить
километром выше - раз плюнуть. Тридцать секунд.
МашинаКажется, и нет такой грозы, чтоб она ее не перескочила. Ту-154
летает выше всех, это самый тяговооруженный самолет среди наших "Анов",
"Яков" и "Илов"; наверняка они, продираясь сквозь "наковальни" гроз, с
завистью смотрят, как мой лайнер свистит над всеми этими фронтами... Сколько
раз так бывало, что мы переползали фронт на 12100, самом верхнем,
недоступном для других эшелоне, а "Боинги" лавировали в болтанку между
засветками далеко внизу.
А стихия подбрасывает иной раз задачку.
Подписали однажды задание на Москву - не севером, не югом, а по
центральной трассе, через Томск. Трасса выбирается из условий
наивыгоднейшего ветра; так в этот раз через Томск встречный ветер был
слабее. Август был грозовой, синоптики дали нам подробную консультацию: что
по пути, где-то перед Томском, стоит фронт, очень ярко выраженный, а за ним,
перед Уралом, еще один, ну и на снижении, в районе Горького, тоже, но там -
уже перед утром - ослабеет. А вот этот, что перед Томском... очень уж
выражен, борты передавали, что обходили югом, но к ночи он еще усилился...
повнимательнее: тысяч до двенадцати отдельные засветки.
- Что мы, гроз, что ли, не боимся? Боимся... но летаем же, - сказал я
свою любимую фразу - и принял решение: уж на "Туполе"-то всяко-разно обойдем
засветки.
Самолет набирал высоту. От Красноярска до Томска четыреста пятьдесят
верст; радиолокатор обычно берет грозы где-то за триста, но слабо, а за
двести пятьдесят - уж заведомо. По жаре лайнер скребся вверх не очень резво,
но уверенно; на выход из зоны заняли 10600, и ... увидели фронт.
Горизонт полыхал. Он горел ярким, чуть мигающим светом. Свет
переливался, перекатывался, дышал, метался от края до края - и не было ему
границ. Слева, где в чистом небе висела полная луна, свет вроде был
послабее, но на севере шла такая воздушная война, такая артподготовка, так
переливались цвета, так взбухали глубины приглушенным сиянием, что мы
поежились.
Предстояла встреча. Что такое самолет - песчинка, иголка против громады
начиненного страшной энергией циклона. Ведь эта энергия сравнима с мощью
нескольких водородных бомб - только что расходуется она не мгновенно, а -
сутками. Если просчитать, какую колоссальную работу производит один только
ветер циклона! Какие разрушения, на какой огромной площади он производит. Не
говоря уже о сотнях миллионов тонн воды, а то и града... И против него -
тридцать тысяч лошадиных сил моей машины...
Когда в экран вплыла одна сплошная, на четыреста километров с севера на
юг, засветка с черными провалами внутри, стало ясно, что это - Великая
Гроза. Всяких засветок я нагляделся за свою летную жизнь - и до того, и
после - но такой цельной, огромной, инопланетной Грозы не видел и даже не
предполагал, что такие бывают. Правда, не видал я тропических гроз, не
трепали меня знаменитые тайфуны, но уж наши сибирские фронты тянутся иной
раз на тысячу верст - засветка к засветке, почти без проходов; однако
находили же мы дырки и пролезали в них, как собака иной раз убегает от
опасности и протискивается в узкую щель под забором, оставляя клочья шерсти,
а то и шкуры - лишь бы ту шкуру спасти!
Не было проходов. И у меня, и у видавшего виды старого штурмана
Станислава Ивановича Лаврова, избороздившего в свое время на "Фантомасе"
весь Советский Союз, в животе стоял холодок. Жуткое зрелище... для тех, кто
понимает.
- Надо обходить - нарушил молчание Володя Заваруев, второй пилот,
имевший в свое время большую практику полетов капитаном Ил-18. - Й-е!...- он
на секунду заглянул в локатор и передернулся. - Эт-то... Наверно, югом.
- Спроси у бортов.
- Борты, я 85178, кто обходил засветку в районе Томска? - скороговоркой
запросил Володя. - Как там обстановка?
В эфире повисла тишина. Потом, после долгой паузы, послышался голос:
- Лучше вернись.
- Не понял, - переспросил Володя. - Что, не пройти?
- Она выше двенадцати. И все растет... хор-рошая!
- Вот спасибо! Обрадовал.
- 85178, я Кемерово - контроль, - зазвучал в эфире голос диспетчера. -
Борты предупреждают: в районе Томска фронтальные грозы, высота верхней
кромки двенадцать тысяч, рекомендовали обходить севернее.
- Кемерово-контроль - вмешался борт - севернее, по нашим средствам, еще
хуже, там не пройти уже, пусть попробуют югом... если топлива хватит. Я
пролез на 12100, но за мной уже закрылось.
- Это кто - 373-й?
- Да, Кемерово, я 85373-й, направляйте борты в обход югом!
- Слышали, 178-й?
- Кемерово-контроль, я 85178, рекомендации принял, разрешите обход югом
по своим средствам.
- Хорошо, 178-й, разрешаю по своим средствам, южнее трассы. Выход из
зоны
доложите.
- 178, обход югом разрешили, выход доложу. - Станислав Иванович вновь
прилип к "голенищу". - Курс двести двадцать!
- Беру двести двадцать.
Самолет повернул на юго-запад.
Уже пересекли южную трассу, что через Новосибирск, а края засветки,
левого, южного края, все не было видно. Самолет и Гроза придвигались друг к
другу...
- Курс двести! - Станислав Иванович нервничал.
- Беру двести.
- Как бы его на восток не повернуть.
- Да уж, она перекрывает нам пищевод скорее, чем мы доворачиваемся.
- Курс сто восемьдесят!
- Беру.
- Давай-ка я сам, - штурман вылез из локатора и взял рукоятку
автопилота.
Горизонт приблизился: яркие, разноцветные вспышки молний, сливающиеся и
пересекающиеся, освещали чрево Грозы. Внутри все тускло полыхало, то ярче,
то слабее; высвечивались крутые бока облачных громад; полотнища насквозь
прозрачных слоистых облаков, пересекая тучи по нескольким горизонтам,
строгими светлыми линиями перечеркивали стены мрачных ущелий; отблески
молний золотили кисею перистой облачности. Резко и неестественно меняющая
свою яркость луна, освещая верхнюю кромку, контрастировала с тусклыми
бликами вспышек снизу. Она висела невысоко над краем обрывающейся стены,
край которой, серебристый в лунном свете, резко оттенял черноту отвеса.
Внутри бушевала сложная, кипящая огнем жизнь. А вверху, на просветленном
луной небе обозначались неяркие звезды.
Самолет и стена облаков сближались.
Вышли из зоны Кемерова, связались с Новосибирском:
- Новосибирск-контроль, 85178, в вашей зоне, 10600, обхожу засветки
южнее трассы, разрешите еще на юг, километров... восемьдесят.
Новосибирск помолчал, потом принял нас под свое руководство:
- 85178, я Новосибирск-контроль... ваше место: азимут сто двадцать
пять, удаление сто девяносто. К Прокопьевску подходите. Долго еще
рассчитываете обходить?
- Да пока прохода не вижу. Стеной стоит.
- Ясно, 178-й, слежу за вами.
Напряжение в экипаже возрастало.
- Так и топлива может не хватить. На Москву под нашу загрузку
заправлено в обрез, 33 тонны, полетный вес максимальный ...
- Занять, что ли 11600? - предположил Паша Рыгин, наш бортинженер.
- Не вылезем, еще час минимум вырабатывать топливо. Тяжелая машина. И
за бортом всего сорок три градуса... Не полезет.
- А что делать. Фронту конца-края нет... а по верхней кромке все ж
можно проход найти. Запас по углу три с половиной градуса... может, вылезем?
- Володя мучительно искал выход.
- Ну... Проси, - решил я после короткого раздумья.
- Новосибирск, 178-й, разрешите занять 11600.
- Минутку... 178-й, набирайте 11600.
Паша по моей команде плавно установил двигателям номинал. Машина начала
осторожно наскребать высоту. Тяговооруженность, конечно, штука хорошая, но
всему есть пределы: с таким весом самолет еле поднимался: скороподъемность,
ну, три метра в секунду. Нельзя с таким весом, при такой жаре за бортом,
лезть выше 10600. Но... Но не возвращаться же. Пойдет анекдот, как Ту-154
из-за грозы вернулся в аэропорт вылета. Да ни один начальник нам не поверит,
и оправдывайся тогда за возврат, за сожженное топливо... а гроза -
ищи-свищи. Ни разу еще Ту-154 не возвращался из-за невозможности обойти
грозу, да еще не в горах, а над равнинной Сибирью.
Когда пересекли 11000, температура за бортом чуть понизилась. - Ага,
холодает, ребята, должна вытянуть!
Самолет рассчитан на полет в стандартной атмосфере. На каждые тысячу
метров высоты температура должна понижаться на шесть с половиной градусов.
Но атмосфера неоднородна: где теплее, где холоднее. И расчетных шестидесяти
градусов мороза на высоте одиннадцать километров летом не бывает - дай Бог,
хоть пятьдесят.
На этот раз Бог дал. И самолет, тяжело дыша, таки вылез на 11600.
Верхняя кромка - теперь уже можно было видеть - стояла явно, намного
выше. Такого мы никогда не видели. Ну, бывало, верхний край вуали где-то на
одиннадцать с половиной; идешь над самой кромкой, отворачивая от отдельных,
прорвавшихся в стратосферу верхушек гроз...
На этот раз неровная кромка была где двенадцать, где тринадцать, не
меньше. И наш маленький самолетик скользил в предательски спокойном воздухе,
метров на тысячу ниже самой низкой кромки, вынюхивая локатором проход, щель,
дыру. Мы шли в тени: луна скрылась за нависшим краем. Стена постоянно
зловеще освещалась сполохами изнутри; иной раз ударяло светом близко и ярко,
и глаза на секунду слепли. Зрелище завораживало, и не было сил отойти в
сторону.
Я погасил скорость до рекомендуемых пределов, чтобы самолет не сломало
внезапной перегрузкой, если попадем в турбулентность. Штурман искал проход,
чутко подкручивая кремальеру локатора. Второй пилот мягко держался за
штурвал, готовый парировать бросок. Бортинженер сжался в своем углу и ждал
команды: либо убрать, либо добавить обороты.
Нет... Такой Грозы, такой Стихии, такой Красоты - мы не видели никогда
в жизни. Мы испытывали благоговейный страх, мы почитали ее, эту Великую
Грозу. Мы поняли, как велик, неизмеримо огромен мир вокруг нас, а наш
самолет - микроб. Но в этом микробе сидит Разум. И сейчас он должен
восторжествовать. Нет, мы не поборемся. Мы извернемся. Суть Природы
открылась нам: слабый выживает хитростью.
- На-шел! - штурман продекламировал это слово со вкусом профессионала.
- Чер-рез минуту! Вправо! С крен-ном тридцать! По-о моей командеНемного
потрясет! - он выговаривал слова лихо, чуть растягивая, с ударением в начале
фразы. Станислав Иванович понимал, что настала его звездная минута.
Сколько таких минут бывает летом у штурманов - да часы, десятки
звездных часов. Лучше штурмана никто не проведет машину между засветками...
да я в эти дела и не лезу. Мое капитанское дело - обеспечить устойчивость и
управляемость самолета, пока он проползает между гроз, оценивать меняющуюся
обстановку, не дать машине выйти за ограничения, вовремя принять решение,
разумом, свободным от исполнительской рутины.
Я включил табло "Не курить. Пристегнуть ремни". Смысла вызывать
проводницу и давать указания по поводу предстоящей болтанки не было: надо
полагать, пассажиры давно прилипли к стеклам и ежатся, как и мы, при виде
наводящего страх зрелища.
- Давайте-ка, ребятки, пристегнемся потуже.
Экипаж молча затянул ремни. Дело серьезное.
Навигатор, не отрывая лица от гармошки локатора, поднял левую руку:
- Так... так... так... Поехали вправо! Энергично!
- Володя автопилотом ввел машину в крен. Я положил руки на штурвал. В
таких ситуациях надо максимально использовать автоматику, но быть всегда
готовым к ее внезапному отказу. Самолет повернул в сторону стены и вошел в
подсветившееся на секунду ужасное нутро грозового фронта.
Мы шли в светящихся внутренностях грозы. Ежесекундно справа, слева,
снизу вспыхивало тусклое сияние - желтоватое, розовое, багровое, иногда
бело-голубое, слепящее, иной раз цвета каленого железа. Узкий проход был
начинен волнистыми перемычками, уродливыми ребрами, складками, связками
кишок... на секунду все пропадало в чернильном мраке и снова мгновенно
проявлялось и проплывало мимо. Машина, перекладываемая из крена в крен,
влетала в слои вуали, раздирала их со скоростью пули, и сознание едва
успевало отмечать проносящиеся за ухом клочья тумана.
Днем-то этого ничего не видно, один туман кругом да свет вверху, а
внизу ужасающая отвесная чернота глубин. Но ночью, в нутре грозового
чудовища, в непосредственной близости от его огнедышащих устрашающих
органов, пульсирующих судорожным светом, - зрелище неповторимо прекрасное:
это - сама Стихия! И крохотная серебристая игла нашего лайнера пронзала ее,
освещаемая сполохами молний, плавно ускользая от них в недосягаемые углы,
ведомая Разумом Человека, владеющего искусством самолетовождения.
Земные люди... Вам этого не увидеть никогда.
Страх стискивал сердце. А вдруг впереди закроется? Куда деваться
попавшему в западню самолету? А вдруг не впишемся в радиус и зацепим? Вдруг
швырнет?
Штурман - знал. Он заранее оценил и рассчитал скорость перемещения
засветок относительно друг друга, нашу скорость, определил ширину и
извилистость прохода, безопасные интервалы. Он следил за Грозой, выжидал,
высчитывал секунды, он не отрывался, не отвлекался - и в решительную минуту
взял ответственность на себя. Это - тот штурман, что довезет.
Станислав Иванович Лавров сделал свое дело искусно: нас не шелохнуло.
Только едва заметное дыхание огнедышащего чудовища мерно и плавно покачивало
лайнер; он не задел ни одной болевой точки и вышел на простор чистого
ночного неба. Внизу сквозь туманный слой просвечивали огни Барнаула. Вверху
безмятежно сияла полная чистая луна. Мир был прекрасен и тих. И мы взяли
курс на трассу.
Новосибирск подтвердил, что мы вышли на трассу, аж над Барабинском. И
дальше уже мы пошли по южной, знакомой тысячу раз трассе.
Условный стук в дверь; Паша, заглянув в глазок, открыл: вошла
проводница с подносом.
- Мальчики - кофейку?
В кабине стоял острый запах адреналина. Ароматный кофе был как раз
кстати.
- Ну, как там пассажиры? Небось, страху натерпелись? Сверкало
кругом-то...
- Да спали они, Василич, как убитые. Намаялись с задержкой в вокзале. В
духоте, на ногах... как в салон ввалились, сразу все уснули. А сверкало -
страх! Давайте, ребятки, попейте. Минут через двадцать накормим, хорошо?
Кому что: ножку, горбушку, крылышки?
- Мне - откуда ножки растут...
- Да знаю, знаю, любитель...
- Перекур, ребята!
- Мне - холодное мясо.
- Заказывайте, сделаем, сделаем все. Может, кому бульончик... из
внутренних
резервов?
- О, бульончик... Молодцы...
- А как же... Стараемся.
Самолет, оставив Грозу за спиной, удалялся на запад, и за ним тянулся
подсвеченный луной, прямой как стрела спутный след.

ghost1490

ты правда не видишь разницы между двумя этими формулировками?
Какая разница, ведь и там, и там – буковки?! То есть содержательной части в вопросе я не уловил.
спасибо, интересно-позновательно было прочитать
Вот еще показательная цитата из Ершова про грозу.
Летом при снижении в облаках надо учитывать наличие замаскированных гроз. Конечно, при наличии радара их обойти нетрудно. Но летом наши радары от интенсивной эксплуатации и троечного качества выдают на экран такую, извините, информацию, что разобраться в ней может, и то с трудом, только штурман-рентгенолог, что ли. Да и попробуйте-ка, только что погрузившись из сияющего солнечного пространства в мутный полумрак облаков. И, кроме того, никто не гарантирует, что наклон узкого луча соответствует градуировке на шкале. А ведь по наклону луча мы определяем высоту верхней кромки облаков, которые надо обходить.
Однажды мы приступили к снижению в Благовещенске и вошли в облака, прекрасно наблюдая впереди, гораздо ниже нас, засветку от грозового очага и рассчитывая пройти выше нее на снижении.
И – вскочили.
Нас взяло «за шкирку», как щенят, и с немыслимой силой, с потрясающей мощью спокойно и неумолимо понесло вверх.
Вот тогда я и испытал дикий, пещерный ужас. Грандиозность этой силы превосходила все мои понятия. Но никаких понятий, никаких мыслей, никаких чувств, кроме всепоглощающего, смертельного ужаса, я не способен был воспринять. Это было на одном судорожном вздохе: «Х-х-х-х!»
Когда смотришь эти боевички, где падающий в пропасть человек кричит до-о-олгим криком, думаешь: не прыгали вы с парашютом… Там тоже это: «Х-х-х-х!» – на вдохе, и только одна мысль: да когда же это кончится?
Потом кровь ударила снизу. И это безысходное осознание: вскочили! Попали!
Шум воздуха за окном необычно, страшно изменился. Доли секунды медленно протекали через меня. А я сидел, вдавленный в кресло, и был беспомощен, как зародыш.
И – выплюнуло…
Ну, может, три секунды это длилось. Спасибо грозе, что проучила и выпустила.
Вошла бледная проводница, держась за плечо, и сообщила, что «Томка сломала ногу». Кому-то из пассажиров срочно захотелось попить, она взяла поднос с водой, а тут этот бросок, упала, поднос сверху… Лежит, охает.
– Пассажиры-то как? Сама-то ты как?
– Да вроде ничего. Всех пристегнули. Плечо вот… – она сморщилась от боли. – Томке врача…

Вызвали по радио доктора к самолету. Сели: проливной дождь, весь перрон покрыт слоем воды. Для полноты счастья еще и колесо лопнуло, надо менять.
Приборы зафиксировали перегрузку 2,35.
Доктор осмотрела ногу: ничего страшного, растяжение. Забинтовала туго: «Домой долетишь?» А куда деваться. Тем временем колесо заменили, а там и нога чуть успокоилась, и от души отлегло…
А дома меня с экипажем ждал накрытый стол: в этот день мне стукнуло тридцать девять. Оказывается, дураку и на сороковом году не грех поучиться, как перед грозой проверять регулировку локатора и какой стороной обходить засветки.
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: