У каждого свой ад

sergeimuravyov

У КАЖДОГО СВОЙ АД (интересное эссе)
Исповедь
Самоубийц хоронят на перекрёстках больших дорог… Почему-то эта фраза напугала меня до дрожи – в детстве, когда никаких самоубийц я не знала, больших дорог в таёжном краю не видела и в то, что жить мы все будем вечно, верила безоговорочно. Я долго обходила стороной перекрёстки – боялась остаться в них навсегда.
Почти семнадцать лет меня мучил один и тот же сон. Отец стоит на краю пропасти, не замечая, что под его ногами ползёт земля и осыпаются камни. Я бегу к нему, кричу, молюсь: успеть, успеть! И – не успеваю. Один психотерапевт сказал мне, что дети самоубийц не могут быть полноценными людьми. Наверное, это правда.
Иногда я ненавидела отца – за еженощные слёзы мамы, за сестрёнкины страхи, за мои сны. За то, что никто на свете не мог заменить нам его. За то, что он ушёл, а мы остались навеки виновные: жена и дети самоубийцы. Мы боялись говорить о нём с чужими, храня постыдную и страшную тайну. Мы пытались не говорить о нём между собой, потому что каждое упоминание кончалось слезами и истериками. Но молчать о нём было ещё труднее.
Иногда я любила его больше прежнего, и не было для меня ничего дороже открытки, надписанной скачущими, знакомыми до слёз буквами: «Девочка моя дорогая…» Все эти годы я знала, что была виновата в его смерти. Я притягивала к себе беды – это была самоказнь. Думала, так будет легче ему там, между кругами ада. Мне хотелось жить, но я вскрывала вены – надеялась понять, что чувствовал он, умирая. Всё казалось: чуть-чуть, и уловлю что-то важное, всё время ускользающее… Самоубийство – сила или слабость? В последнюю минуту на свете он прощался с нами или отчаянно ждал нашего прощения?
ОН БЫЛ ПОЭТ
Мои юные родители поженились, едва окончив школу. Отец – тогда просто Санька, боксёр, хулиган и поэт – уговорил регистраторшу расписать их через неделю после того, как ему исполнилось 18. Надоело бить морды ухажёрам, отирающимся вокруг Галки, своенравной тихони с каштановой косой и чуть раскосыми тёмными глазами, доставшимися неизвестно от каких предков.
Оба были почти сиротами при живых матерях и сгинувших где-то папашах. Недобрав любви, старались сделать нашу семью дружной и прочной. Это была их единственная крепость в мире. Меня учили быть честной и порядочной, верить в людей и помогать слабым. Вещи в нашем доме не держались – мама с папой отдавали их тем, кому нужнее. Им было неловко жить лучше других. Скитаясь по разным точкам Союза в поисках «своего» места, родители непременно оставляли в школах часть домашней библиотеки – сеяли разумное, доброе, вечное. Им казалось, что так должны поступать учителя. И я думала: так живут все.
Помню их лет с четырёх. Мама – уже без косы, тоненькая, с детскими плечиками – почти ничего не ела, всё оставляя нам, потому что на жизнь не хватало ни стипендий, ни отцовского «строительного» приработка. Она не плакала, когда я, светясь от гордости, приволокла с помойки одноглазую куклу. У нас не принято было лить слёзы. Мы вместе отмыли целлулоидную красотку в ванне и долго пытались изобразить на её голове причёску из оставшихся волос. На другой день отец – сильный и всемогущий – вырезал мне целый кукольный театр из листа пенопласта. Лису и волка, Буратино и Мальвину… Мы ставили домашние спектакли...
А потом вдруг стало трудно дышать в нашем доме. Никто, конечно, не рассказывал мне ни о чём, но я поняла враждебное слово «она». Что пережила тогда мама, знает только Бог. Отец – он был поэт, он не выносил обыденности! – напился до бесчувствия. Первый и последний раз в жизни. Мы были в гостях, он лежал на кушетке, красивый и длинноногий. Чужой дядька бил его по щекам, а я рвалась из маминых рук, захлёбываясь криком: «Не делайте ему больно!»
ВЕРА В ЛЮБОВЬ
В угол он поставил меня лишь раз, когда я примчалась жаловаться на драчливого ухажёра лет пяти. Велел больше не ябедничать и бить всегда в нос. Я стала отчаянной драчуньей. Правда, девчонок никогда не трогала: папа сказал, что нет ничего подлее, чем ударить женщину. Я, трясущаяся от сквозняков «соломинка», как говорила мама, мечтала быть мальчишкой. Отец, всё своё голодное послевоенное детство боровшийся с туберкулёзом, поставил меня на лыжи – учись быть сильной! Когда на дистанции переставали слушаться ноги и в горле отчётливо ощущался привкус крови, сжимала зубы: «Не подведу тебя, папочка». Мама, ужасаясь, лечила мои стёртые ноги, но не спорила. Рассердилась только, когда я, не сумев сильно прижать к плечу ружьё, разбила ключицу прикладом. На охоту мы всё равно ходили вдвоём с отцом, но моими трофеями перед мамой больше не хвастались. Потом у нас родилась Юлька, и пришлось всё же заняться девчачьими делами.
Родители казались мне на удивление похожими на детей, которых учили, – бесхозяйственные, бесшабашные. Нянчиться не умели совершенно! Они ничего никогда не копили, наверное, тоже верили, что жить будут вечно. Отец называл нас лучшими в мире девчонками, дарил ромашки и возил кататься на машине.
Десятый класс я заканчивала в посёлке, затерянном среди тайги, – родителей бросили на «подъём» местной школы. Посёлок, куда только вертолётом можно долететь, и сейчас, говорят, похож на маленькое государство со своими законами, не всегда совпадающими с Уголовным кодексом. «Яма», – называл его отец. Первого сентября мы сфотографировались перед нашей школой: обнимаемся вчетвером, держа в руках охапки цветов. А вскоре опять началось «это» – отец уезжал вечерами, забывая про мои соревнования и не слыша маминых просьб. И, конечно, весь посёлок уже всё знал. Кроме мамы. Я догадалась раньше, когда ночью вышла открыть дверь и увидела странно косящие, виновато-вызывающие глаза отца. Даже не думала, что мой папа может так смотреть.
И опять стало тягостно в доме. И страшно было ходить в школу, где одноклассники смотрели с нездоровым любопытством, и страшно было возвращаться домой к потерянной осунувшейся маме. Мне приснился кошмар: я открываю дверь, а на крюке в прихожей висит удавленник с распухшим и жутким лицом. В доме поселился странный запах, будто где-то в углу разлагался труп.
Мама стала медленно умирать. Она двигалась, как сомнамбула, ничего не ела. И молчала. Я любила их обоих, жалела и стыдилась. Но ничего не делала. А должна была. Должна – ведь я умела давать сдачи в отличие от мамы. Единственное, до чего додумалась, – налила в валенки воды из колодца и села на лавочке, ожидая, когда ноги примёрзнут к земле. Надеялась, что моя болезнь оживит маму и вытянет из ямы отца. Почти обледенела, но не схватила даже насморка.
Мама всё-таки сорвалась. «Убирайся!» – кричала она, швыряя в отца посудой. Подушка, натянутая на голову, не помогала – невозможно! Невозможно было не слышать, как они зачёркивали все наши счастливые годы. «Да разводитесь вы!» – не выдержав, завопила я, вылетев из спальни.
Они повернули разом совершенно одинаковые лица – серые, застывшие, бессмысленные. Похоже, пытались вспомнить, кто я такая и что означает слово «развод». Отец ударил меня. Тяжело, наотмашь, по щеке, как бьют подлецов. И пока я поднимала голову, во мне сломалась вера в него, в людей, в любовь и счастье. Во всё, чему он учил меня. «Ты мне больше не отец», – сквозь зубы процедила я. Я умела давать сдачи.
Маму увезли в больницу, а я перестала говорить отцу «доброе утро» и бросила тренировки. Старалась не сталкиваться с ним в кухне – сводило скулы от отвращения. Через неделю врач сообщил, что у мамы опухоль, не поддающаяся лечению. Врач был друг семьи. «Если она умрёт, в этом будешь виноват только ты», – это он сказал отцу по секрету, но я, конечно, подслушала. Вечером отец позвал нас с Юлькой кататься. Подъезжая к дому, отец резко затормозил. Спросил, будто решившись: «Дочь, если меня не будет, вам станет легче?»
«ЕСЛИ МЕНЯ НЕ БУДЕТ»
Я поняла сразу: не мозгами, животом – он говорит о другом. Уехать – было бы слишком очевидным и слишком невероятным выходом. Но почему-то легко согласилась, убедив себя, что потом, когда всё пройдёт, мы снова будем все вместе. Я была его последней надеждой, его плотью и кровью. И подписала ему приговор.
Он не спал всю ночь. Я слышала, как он ходит, пьёт воду, тяжело дышит. К утру задремала, спрятавшись под одеяло от трезвона будильника. Наверное, он ждал, что я встану… Проснулась от тяжёлого стука в соседней комнате. Отец лежал на ковре лицом вниз и хрипел. Я даже засмеялась, решила, что он пьян и всё пройдёт, как тогда, в детстве. Подошла по ковру, который оказался почему-то мокрым и липким, опустилась на колени, подсунула руки под грудь, чтобы перевернуть… Он всхлипнул – изо рта толчками стала выходить кровь. Уже всё понимая, но не желая ничего понимать, включила свет. Увидела ружьё на полу и красные брызги везде: на стенах, потолке, на моих руках и коленях.
Что было потом, помню плохо. Испуганный шёпот сестрёнки: «Кто его так, Наташа?», её босые ножки, утонувшие в кровавом ковре. Белое лицо соседа, судорожно тянущего на себя ружьё. Синие глаза следователя. Полувскрик полуживой мамы, с трудом приподнявшейся на больничной койке: «Он умер, доченька?» Рука врача на моём плече: «Будь мужиком, Наташка. Будь мужиком».
Когда его несли на кладбище, встряхивая на ухабах, я думала только одно: «Не делайте ему больно». Нам не разрешили некролога в газете, оркестра и речей над могилой. А когда мама всё же вышла из больницы, она не могла позволить себе умереть, оставив нас с сестрёнкой одних на белом свете.
ДВЕ СМЕРТИ
Не прав был Данте – нет никаких семи кругов, и души самоубийц не мечутся между ними в поисках успокоения. У каждого из нас свой ад. Мы создаём его сами: каждый свой собственный, личный ад. Почти семнадцать лет после смерти отца я металась между этим светом и тем. Хотелось жить – и не было на это права. Почти семнадцать лет не могла его простить за то, что сделал меня преступницей. Когда он застрелился, мне тоже было почти 17. Я отрабатывала свой грех ровно столько, сколько прожила рядом с ним. Потом умерла. Очень просто – вдруг ни с того ни с сего потеряла сознание и впала в кому. Консилиум, констатировавший две клинические смерти – одну за другой, рекомендовал направить биологическое тело для дальнейшего исследования в лабораторию. В морг то есть. После чего «биологическое тело» немедленно начало «воскресать». Никто ничего не понял. Кроме меня.
Мне кажется, люди никогда не умирают от болезней или старости – они просто устают жить. Любая смерть – самоубийство. Пуля убивает скорее, чем мысль, только и всего. Ад – это знать, видеть, чувствовать, как мучаются твои родные. Почему я заметила это только в коме? Они оба были со мной. Позже я узнала, что маму в реанимацию не пускали. А отцу, наверное, пропуска не нужны. Они сидели возле меня, говорили со мной и друг с другом. Я их всё-таки соединила. Оживила маму – она больше не плачет ночами. Вытянула из ямы отца – он больше не снится нам. Не потому, что мы забыли его, а потому, что и к нему наконец пришёл покой. Мы больше не мучаем друг друга – просто любим.
Я поверила в Бога и не хожу с тех пор в церковь. Бог – внутри, а не снаружи. Не нужно было отцу прощение Всевышнего – жизнь человека принадлежит только ему и только тем, кого он любит. И прощения он ждал только нашего, и нашей только любви. Я видела свет. Врач объяснял что-то про галлюциногены и реакцию зрачков. Наверное, это правда. Но свет дал мне новую, третью жизнь, в которой я перестала быть палачом и жертвой, судьёй и подсудимым одновременно.
Теперь я заглядываю в чуть раскосые тёмные глаза моей маленькой дочери и удивляюсь: какое это чудо – жизнь. Я вижу в них тот же свет, и ни при чём тут реакция зрачков. Я знаю, от меня зависит, гореть любви или гаснуть.
Я больше не боюсь перекрёстков. И всё же обхожу их стороной – не хочу топтать чужие судьбы.
Галина СИБИРКИНА, ИРКУТСК
Источник

geva

ужас, если правда.

gurich59

впечатляет...

urchin

Сильно

lito

ненормальный отец, ненормальная дочка..

Satellite

Да, хорошая литература.

a_bbb

да, хорошая литература про человеческий эгоизм. одна скотина испоганила жизнь двум самым близким людям. и свои возможности перечеркнула...

lito

не так всё просто, но смысл грубо говоря примерно такой. (людей больше двух)

a_bbb

да, тут один выжил благодаря этой ситуации - я про маму.

nbjy

+++111

yaklit

дамс... печально... но есть о чем подумать.

TashaV

Фу!
Поразительно-наивно-тупая статья графомана со стажем, склонной к прямолинейному морализаторству, узколобому восхвалению мещанских Истин и тотальной неспособности встать на сторону другого и вообще делать какие-либо выводы из событий.
Вот жила-была Идеальная Семья, потом, вдруг - ни с того, ни с сего, - превратилась в бедлам. А все из-за одного Плохого Человека.
Не знаю как вас, а меня от всей этой театральности просто воротит.
ЗЫ Чем-то напомнило 'кино' "Лиля 4ever".

Smit

по правде сказать согласна. пафос непонятный. типа, вот он свет в конце тоннеля. и потом, не чувствуется, что человека отпустило-папа хороший был-так у нее получается. ну как исповедь окололитературная вполне сойдет. и потом, наводит же, блин, на размышления. жаль, что про маму ничего не написала-мол выжила и все.

anativik

согласна.
зы чем-то напомнило "статью", где молодой человек призывал любить родителей и активно пускал розовые сопли. там ещё маман его приступ хватил, когда она увидела, что её сыну жена изменила. ну и мораль была. все бабы бляди, а моя мать святая. та статья тоже многих заставила Задуматься и Позвонить Родителям и прочая

Satellite

Да, помню такую. Видимо, распространённый жанр.

H3JIJIU

фигня

sergeimuravyov

Если краткость - сестра таланта, то ты - самый талантливый литературный критик из здесь отметившихся. Респект!

geva

>ну и мораль была. все бабы бляди, а моя мать святая
Без мата это называется "комплекс вины перед матерью".

sergei1207

\\ Самоубийц хоронят на перекрёстках больших дорог…
Пездешь.
их хоронят вне церковной ограды. а на перекрестках дорог хоронят куда более почетную публику.

gurich59

чёта нипонял, как эта деффка, которая аффтар, им жизнь испортила?

geva

Она сказала "Папа, выпей йаду"

a_bbb

я не про девку - я про папашу.

CrazyProg

хорошо написал поддерживаю.

gvkonder

Это - совсем другое

1500231

Сам-то что чувствуешь, когда это читаешь?

sergeimuravyov

Что я думаю... Что жизнь - сложная и неоднозначная штука. И обилие мнений в этом треде подтверждает это. Написано эссе хорошо, "Литературная газета" всё-таки, хотя, действительно, не без излишнего пафоса.

kairat

эгоистичные пидарасы родители ребенка - не приучили девочку к мысли, что каждый самостоятельно проживает свою судьбу. У них проблемы - у нее травма на всю жизнь.
А вообще конечно и похуже ситуации бывают и при этом с относительным хэппи эндом.
Много пафоса и непонятно какую конкретно высшую идею хотела донести автор :-\
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: