От религии через философию к литературе

zuzaka

Мне показался разумным. Для форума, конечно, великоват, но читается легко. Где-то после середины можно бросить чтение, поскольку идея излагается раньше.
Конспект я, конечно, сделать могу, но сомневаюсь, что удастся передать им впечатление от статьи. Так что лучше почитайте оригинал.

zuzaka

Р. Рорти
От религии через философию к литературе: путь западных интеллектуалов
Вопрос "Верите ли Вы в истину?" звучит глуповато. Всем известно, что различие между истинными и ложными воззрениями столь же важно, как различие между пищей здоровой и вредоносной. Однако когда журналисты интервьюируют интеллектуалов, то часто задается примерно такой вопрос: "Верите ли Вы в истину - или принадлежите к числу тех легкомысленных постмодернистов, которые:?". Подобные вопросы - нынешние аналоги прежних вопросов типа: "Верите ли Вы в Бога - или принадлежите к числу тех опасных атеистов, которые:?". Тем, кого подозревают в постмодернизме, часто говорят, что они недостаточно любят истину. Это увещевание произносится таким же тоном, каким некогда атеистам внушали, что "начало мудрости - страх Господень" [1].
Очевидно, что в вышеназванном вопросе имеется в виду не обыденное значение слова "truth" ("истина", "правда", "точность" и т. д.). Речь идет не просто об абстрактном существительном от прилагательного "true" ("истинный", "правильный", "точный" и т. д.). Вопрос "Верите ли Вы, что существует истина?" - это краткая форма более обширного вопроса, который выглядит примерно так: "Полагаете ли Вы, что, во-первых, познание имеет некий естественный предел, т. е. что можно полностью и окончательно установить, постичь, как устроен мир, и, во-вторых, что это постижение даст нам знать, как нам жить, что нам делать с нами самими?"
Те, кто, подобно мне, обвиняются в постмодернистском легкомыслии, не думают, что существует такой предел познания. Мы думаем, что "познание" - это всего лишь другое имя для "решения проблем". Мы не можем себе представить, что познание, исследование вопросов вроде "Как должны жить люди?", "Какими людьми мы должны стремиться быть?" и "Какое общество мы должны пытаться создать?" когда-либо завершится, закончится. Потому что решение одних проблем создает другие проблемы - и так без конца. Как в жизни отдельной личности, так и в жизни общества и биологического вида каждая ступень взросления решает прежние проблемы, лишь создавая новые.
Проблемы типа "что нам делать с нами самими" отличаются в этом смысле от проблем естественнонаучных. Всеобъемлющая и завершенная наука о природе, т. е. некая гармоничная совокупность научных теорий, которые никогда уже не будут нуждаться в пересмотре, - это, пожалуй, представимый идеал. Иначе говоря, можно себе представить, что естественнонаучное познание достигнет естественного предела. И если под словом "истина" подразумевается всего лишь некое единое описание причинно-следственных связей между событиями в пространстве-времени, то даже самый отъявленный постмодернист не станет сомневаться в существовании истины. Ее существование становится проблематичным лишь тогда, когда под словом "истина" понимается нечто иное.
Такое понимание я обозначу термином "искупительная истина". Другими словами, это совокупность верований (beliefs которые должны завершить раз и навсегда размышления о том, что нам делать с нами самими. Искупительная истина не состоит из теорий о причинно-следственных взаимодействиях вещей, но удовлетворяет ту человеческую потребность, которую прежде пытались обслуживать религия и философия. Это потребность увязать все на свете - все события, всех людей, все идеи - в некий единый контекст, который каким-то образом оказался бы естественным, предопределенным и единственно возможным. А также единственно значимым для определения смысла человеческой жизни, потому что только в данном контексте человеческое существование будет явлено в истинном свете. Верить в искупительную истину значит верить, что есть нечто, так же относящееся к человеческой жизни, как элементарные частицы современной физики относятся к традиционным четырем стихиям, т. е. что есть некая подлинная реальность за видимостью явлений, что есть одно истинное описание всего существующего и случающегося, один главный секрет и одна окончательная разгадка.
Упование на искупительную истину - это частный вид, относящийся к более широкому роду, к тому, что Хайдеггер называл жаждой подлинности - стремлением быть самим собой, а не просто продуктом своего образования или своей среды. Достичь подлинности (в этом смысле) значит увидеть альтернативы тем целям и смыслам жизни, которые большинство людей принимает без критики, как единственно данные, и сделать свой выбор из увиденных альтернатив - тем самым, до некоторой степени, самостоятельно создав самого себя. Как недавно напомнил нам Гарольд Блум, смысл чтения многих разных книг заключается в том, чтобы узнать о существовании многих разных целей и смыслов жизни, - и через это знание стать автономной личностью (an autonomous self). Автономия в этом не кантианском, а характерно блумианском смысле слова - примерно то же самое, что хайдеггеровская подлинность.
Я буду называть интеллектуалом такого человека, который стремиться к подобной автономии и который имеет достаточно денег и досуга, чтобы осуществлять это свое стремление: посещать различные церкви или различных гуру, ходить в разные театры и музеи и, главное, читать много разных книг. Большинство людей, даже те, у кого есть необходимые деньги и досуг, не относятся к числу интеллектуалов. Они, если и читают книги, то не потому что стремятся к автономии, а или ради развлечения и отвлечения, или потому что хотят научиться лучше достигать те или иные предустановленные цели. Такие люди читают книги не для того, чтобы узнать, к каким целям имеет смысл стремиться. А интеллектуалы занимаются именно этим.
Определив термины "искупительная истина" и "интеллектуал", я могу теперь сформулировать некое утверждение. Интеллектуалы Запада со времен Возрождения прошли через три этапа: сначала они надеялись получить искупление от Бога, потом - от философии, теперь того же ждут от литературы.
В религии - обычного западного монотеистического типа - надежда на искупление основана на том, что человек вступает в новые отношения, заключает новый договор ("завет") с некой над-человеческой (nonhuman) личностью, которая обладает высшей силой и властью. Постижение истины (скажем, принятие тех или иных пунктов веры) может оказаться лишь сопутствующим обстоятельством данного договорного отношения. Иными словами, отношения человека с Богом - это далеко не всегда (и отнюдь не только) отношения человека с некой совокупностью верований (beliefs). В философии же верования (beliefs) составляют самую ее суть. Искупление философией - это искупление посредством усвоения некой совокупности верований, которые представляют вещи тем единственным образом, каким они существуют на самом деле. Что же касается литературы, то она, в свою очередь, предлагает искупление посредством знакомства с максимально возможным многообразием человеческих существ. В этом случае, как и в религии, постижение истины некоего высказывания может иметь мало значения. Постижение искупительной истины - это специфически философский способ обретения автономии в блумианском смысле.
С точки зрения той литературной культуры, которая преобладает среди сегодняшних интеллектуалов, религия и философия выглядят как роды (жанры) литературы. И как таковые они факультативны. Один интеллектуал читает много стихов и мало романов или, наоборот, много романов и мало стихов. Подобным же образом другой интеллектуал может читать много философских или религиозных сочинений, но сравнительно мало стихов или романов. Интеллектуал, принадлежащий к литературной культуре, читает все эти книги иначе, чем их читают другие. Разница заключается в том, что литературный интеллектуал воспринимает любые книги как человеческие попытки удовлетворить человеческие потребности, а не как свидетельства о силе и власти некой сущности (being которая есть то, что она есть, (that is what it is) [2] безотносительно к каким-либо человеческим потребностям. Бог и Истина - это, соответственно, религиозное и философское имя для подобной сущности.
Переход от религии к философии начался с возрождения платонизма в эпоху Ренессанса - когда гуманисты стали задавать такие же вопросы о христианском монотеизме, какие Сократ задавал о пантеоне Гесиода. Сократ в своем диалоге с Эвтифроном предположил, что вопрос не в том, угодны ли поступки человека богам, а в том, какие из богов имеют верные представления о поступках, надлежащих человеку [3]. Когда позже эта мысль была снова рассмотрена всерьез, то Кант смог прийти к заключению, что даже Священный Персонаж Евангелий следует воспринимать в свете собственной совести индивидуума.
Переход от философской к литературной культуре начался вскоре после Канта - примерно тогда, когда Гегель высказал предостережение, что философия начинает "рисовать своей серой краской по серому" [4] лишь после того, как некая форма жизни устаревает. Это замечание помогло поколению Кьеркегора и Маркса осознать, что философия никогда не сможет играть ту роль искупительницы, которую хотел утвердить за ней сам Гегель. В высшей степени амбициозные идеи Гегеля относительно роли философии почти сразу превратились в свою диалектическую противоположность. Едва его Система была предана гласности, ее тут же стали третировать как саморазрушающийся артефакт, как reductio ad absurdum той формы интеллектуальной деятельности, которая вдруг оказалась почти изжитой.
Со времен Гегеля интеллектуалы все больше и больше теряли веру в философию, веру в то, что искупление может прийти в облике истинных верований (true beliefs). Интеллектуалы перестали верить, что есть некий единый и единственный контекст, в котором человеческая жизнь может быть явлена в истинном свете - такой, какой она есть по истине. В литературной культуре, которая постепенно формировалась на протяжении последних двухсот лет, вопрос "Истинно ли это?" уступил свое почетное место вопросу "Что нового?".
Хайдеггер полагал, что эта замена была упадком, сдвигом от серьезного мышления к поверхностному любопытству (см. рассуждения о das Gerede и die Neugier в разделах 35-36 "Sein und Zeit"). Многие поклонники естественных наук (в остальном не имеющие никакого отношения к Хайдеггеру) согласились бы с ним по данному вопросу. Однако я полагаю, что названная замена была шагом вперед (an advance). Вместо дурных вопросов вроде "Что такое Бытие?", "Что такое действительная действительность?" и "Что такое человек?" был поставлен вопрос осмысленный: "Есть ли у кого-нибудь какие-нибудь новые идеи относительно того, чтò нам, людям, можно и должно делать с нами самими?"
Чуть позже я обращусь к более подробному описанию литературной культуры, но сначала позволю себе вернуться к различию между религией и философией. В своем чистом виде, не разбавленная философией, религия - это отношение к некой над-человеческой (non-human) личности. Данное отношение может иметь форму благоговейного подчинения, или экстатического общения, или спокойной веры, или какого-либо их сочетания. И только когда к религии примешивается философия, это непознавательное (некогнитивное) искупительное отношение к некой личности опосредуется пунктами вероучения. Только когда вместо Бога Авраама, Исаака и Якова появился Бог философов, правильное верование (correct belief) стало считаться существенным для спасения.
Для религии в ее чистом, беспримесном виде доказательное рассуждение (argument) не более важно, чем верование (belief). Как утверждал Кьеркегор, стать Новым Существом во Христе - это совсем не то же самое, что принять истинность некоего высказывания (утверждения, a proposition) по ходу и в результате сократического рассуждения или в силу гегельянской диалектики. В той мере, в какой религия требует веры в некое утверждение (a belief in a proposition эта вера, как сказал Локк, основана на доверии (the credit) к тому, кто данное утверждение утверждает (the proposer а не на убедительности доказательных рассуждений. Но верования (beliefs) нерелевантны для истового благочестия неграмотного почитателя (believer) богини Деметры, или столь же неграмотного почитателя Гваделупской Девы, или того, кто поклоняется маленькому толстенькому божку, стоящему третьим слева в храме на соседней улице. Именно такую нерелевантность верований надеялись воссоздать интеллектуалы вроде Апостола Павла, Серена Кьеркегора и Карла Барта - атлеты духа, лелеявшие надежду, что их вера (faith) есть "безумие для эллинов" [5].
Принимать всерьез философский идеал искупительной истины - это значит верить, во-первых, в то, что недостойно человека жить такой жизнью, которую он не может успешно и убедительно обосновать [6], а во-вторых, в то, что упорный поиск убедительных обоснований должен привести всех взыскующих к одному и тому же набору верований (beliefs). Религия и литература - в их чистом виде, без примеси философии - не предполагают ни вышеназванное "во-первых", ни вышеназванное "во-вторых". Беспримесная религия может быть монотеистической в том смысле, что некое человеческое сообщество считает существенным поклоняться лишь одному определенному богу. Но представление о том, что вообще может существовать лишь один бог, что политеизм противен разуму, - такое представление может утвердиться только тогда, когда философия провозгласит, что мышление каждого человека должно прийти к одному и тому же результату.
Вернусь к терминам "литература" и "литературная культура". Под последней я понимаю такую культуру, которая заменила литературой и религию, и философию. Подобная культура не ищет искупления ни в некогнитивных (non-cognitive) отношениях с некой над-человеческой (non-human) личностью, ни в когнитивных отношениях с высказываниями (propositions) - она ищет искупление в некогнитивных отношениях с другими человеческими существами, в отношениях, опосредуемых такими человеческими артефактами, как книги и здания, картины и пени. Эти артефакты позволяют увидеть альтернативные способы человеческого существования. Культура этого типа отвергает исходное предположение, общее и для религии, и для философии, а именно, что искупление должно обретаться через отношение с чем-то, что не есть всего лишь сотворенное человеком.
Кьеркегор верно заметил, что философия тогда начала утверждать себя в качестве соперницы религии, когда Сократ заявил, что наше самопознание - это богопознание, т. е. что мы не нуждаемся в помощи какого-либо над-человеческого (non-human) существа, потому что истина заключена в нас самих. Литература же начала утверждать себя в качестве соперницы философии, когда Сервантес, Шекспир и иже с ними заподозрили, что человеческие существа столь различны между собой (и должны быть столь различны что бессмысленно делать вид, будто в глубинах их сердец находится одна на всех, единственная истина. На этот сейсмический сдвиг в культуре указал Дж. Сантаяна в эссе под названием "Отсутствие религии у Шекспира". Это эссе можно было бы с равным правом озаглавить "Отсутствие и религии и философии у Шекспира" или просто "Отсутствие истины у Шекспира".
Я уже писал о том, что вопрос "Верите ли Вы в истину?" можно сделать более осмысленным и актуальным, если переформулировать его примерно следующим образом: "Думаете ли Вы, что есть некий один и единый набор верований (beliefs который может играть искупительную роль в жизни всех человеческих существ, который можно рационально доказать всем человеческим существам при оптимальных условиях коммуникации и который, таким образом, станет естественным завершением процесса познания?". Ответить "да" на этот вопрос значит принять философию в качестве наставницы жизни. Это значит согласиться с Сократом, что есть некий набор верований, который можно рационально доказать и который по праву имеет преимущество перед любым другим соображением относительно того, как человеку следует обходиться со своей жизнью. Исходное предположение философии заключается в том, что у всего существующего - и у человечества, и у остальной вселенной - есть и всегда будет некое доподлинное существование, независимое от преходящих потребностей и интересов людей. Познание этого доподлинного существования имеет ценность искупления и поэтому может заменить религию. Стремлением к Истине можно заменить поиск Бога.
Трудно сказать, насколько подобное рассуждение было бы доступно пониманию Гомера или даже Софокла. У них не было набора идей, необходимого для такого понимания: эти идеи были созданы позже - творческим воображением Платона. Сервантес и Шекспир понимали идеи Платона, но сомневались в его мотивах. Вследствие этого сомнения они уделяли больше внимания особенному, нежели общему, т. е. больше подчеркивали различия между человеческими существами, чем стремились выявить некую общую человеческую природу. Этот сдвиг акцента ослабил власть платоновского утверждения, что различные тиры людей должны быть выстроены в некую иерархию - в зависимости от того, насколько они успешны в достижении некой единой цели. Новые веяния, связанные с такими именами, как Сервантес и Шекспир, привели к возникновению нового типа интеллектуалов. Эти интеллектуалы уже не считают само собой разумеющимся существование той или иной искупительной истины; их не очень интересуют вопросы "есть ли Бог?" и "есть ли Истина?".
Именно этот сдвиг способствовал становлению нынешней интеллектуальной культуры - в которой и религия, и философия оказались на положении маргиналов. Разумеется, до сих пор существует много религиозных интеллектуалов и еще больше - интеллектуалов философских. Но в наши дни молодые книгочеи в поисках искупления обращаются в первую очередь к романам, пьесам и поэзии. Книги, которые восемнадцатый век считал маргинальными, теперь стали центральными. Доктор Джонсон и Вольтер, авторы "Расселаса" и "Кандида", способствовали (хотя и вряд ли могли предвидеть такое!) становлению культуры, в которой наиболее почитаемые авторы сочиняют не проповеди или трактаты, а повести и романы.
Исповедующие литературную культуру надеются обрести искупление через контакт с доступными ныне пределами человеческого воображения. Вот почему литературная культура постоянно - в поисках новизны, постоянно стремится увидеть то, что Шелли называл гигантскими тенями, которые будущее отбрасывает на настоящее, и вовсе не пытается убежать от временного к вечному. Исходная предпосылка этой культуры может быть сформулирована так: хотя воображение ныне имеет пределы, обусловленные временем, эти пределы можно бесконечно раздвигать. Воображение постоянно пожирает свои собственные артефакты. Это вечно живое и вечно расширяющееся пламя. Хотя то, что Блум называет "страхом запоздать" ("the fear of belatedness") постоянно присутствует в литературной культуре, сам этот страх усиливает пылание пламени.
Тот, кого я называю "литературным интеллектуалом", полагает, что недостойно человека жить такой жизнью, которая не соприкасается с ныне достигнутыми пределами человеческого воображения. Сократическую идею само-исследования и самопознания литературный интеллектуал заменяет идеей расширения своего "я" через знакомство со многими другими способами человеческого существования. Религиозную идею, что некая книга или традиция может возвысить человека до общения с некой сверхмощной или сверхпритягательной над-человеческой личностью, литературный интеллектуал заменяет блумианской идеей: чем больше ты прочитал книг, чем больше способов человеческого существования ты узнал, в тем большей степени ты сам стал человеком - тем меньше тебя соблазняют мечты уйти от времени и случая [7], тем больше ты убежден, что мы, люди, можем полагаться лишь на самих себя. Литературный интеллектуал не верит в искупительную истину, но верит в искупительные книги.
Надеюсь, вышесказанное придаст некоторое правдоподобие моему утверждению (тезису что последние пять столетий западной интеллектуальной жизни можно представить себе как сначала продвижение (progress) от религии к философии, а потом - от философии к литературе. Я называю это продвижением (progress потому что рассматриваю философию как переходный этап в том процессе, по ходу которого постепенно возрастала уверенность человека в своих силах. Великое достоинство нашей новообретенной литературной культуры заключается в том, что она говорит молодым интеллектуалам: единственный источник искупления - человеческое воображение, и это повод не для отчаяния, а для гордости.
Идея искупительной истины влечет за собой убеждение, что тот набор верований, который может быть доказан всем человеческим существам, сможет еще и удовлетворить все потребности всех человеческих существ. Но это - лишь шаткий компромисс между мазохистским стремлением подчиниться чему-то над-человеческому и потребностью гордиться нашей человеческой природой. Искупительная истина - это попытка найти нечто такое, что не создано самими людьми, но с чем у них, тем не менее, могут быть особые, привилегированные отношения, отличающие людей от животных. Сущностная (intrinsic) природа вещей подобна некоему божеству - тем, что она независима от нас; и однако, как говорят нам Сократ и Гегель, самопознание достаточно для того, чтобы соприкоснуться с нею. Стремление познать это полубожество можно, вслед за Сартром, считать всего лишь тщетной страстью, обреченными на неуспех усилиями стать "для-себя-в-себе". Но лучше видеть в философии одно из величайших созданий нашего воображения - наряду с изобретением богов.
Философы часто описывали религию как примитивную и недостаточно осмысленную попытку философствования. Но, как я уже сказал, в полную силу развернувшаяся литературная культура склонна относиться и к религии, и к философии как к сравнительно примитивным, хоть и славным (glorious родам (жанрам) литературы. В наши дни становится все труднее творить в этих жанрах, однако новые жанры, которые приходят на смену прежним, могло бы никогда не возникнуть, если бы сначала их не создавали в пику религии, а потом - в пику философии. Поэтому религию и философию лучше рассматривать не как лестницы, которые можно отбросить, по ним взобравшись, а как этапы нашего развития (maturation). Развитие человеческого рода - это процесс, на который мы постоянно оглядываемся, который мы снова и снова обдумываем - в надежде обрести все большую уверенность в собственных силах.
Чтобы сделать мое понимание философии как некоего переходного жанра более правдоподобным, я рассмотрю вкратце два великих движения, которые были ее высшими точками взлета.
Философия начала быть собственно философией тогда, когда мыслители эпохи Просвещения уже не должны были прятаться за масками религии (которыми пользовались и Декарт, и Гоббс, и Спиноза) и смогли открыто признаться в атеизме. Маски религии были полностью отброшены после французской революции. В результате этого события, давшего надежду на то, что человечество сможет само сотворить новое небо и новую землю [8], Бог стал выглядеть гораздо менее необходимым, чем прежде.
Эта новообретенная уверенность в своих силах породила две великие метафизические системы, которые были высшими точками взлета философии. Сначала возникла метафизика немецкого идеализма, а затем, как реакция на идеализм, метафизика материалистическая, апофеоз развития естественных наук. Идеалистическая метафизика - это уже прошлое. Метафизика материалистическая, напротив, все еще среди нас. По сути дела, это едва ли не единственная версия искупительной истины, предлагаемая на нынешнем рынке идей. Это последний бастион философии, ее последняя попытка предложить искупительную истину и тем самым избежать разжалования в звание литературного жанра.
Здесь не место вновь описывать подъем и падение немецкого идеализма или восхвалять то, что Хайдеггер назвал "величием, широтой и оригинальностью этого духовного мира" [9]. Для моей нынешней задачи достаточно упомянуть, что Гегель, самый оригинальный и смелый из немецких идеалистов, верил, будто ему впервые удалось дать удовлетворительное доказательство существования Бога и удовлетворительное решение традиционной теологической проблемы зла. В своих собственных глазах он был первым вполне успешным естественным теологом - первым, кто примирил Сократа и Христа, показав, что Воплощение было не всего лишь актом Божией благодати, но необходимостью. "Бог, - писал Гегель, - должен был иметь Сына", потому что вечность - ничто без времени, Бог - ничто без человека, а Истина - ничто без ее исторического проявления.
По мнению Гегеля, платоновская надежда уйти из временного в вечное была примитивной, хотя и необходимой стадией философского мышления - стадией, которая могла быть преодолена благодаря христианской доктрине Воплощения. А после того, как Кант открыл нам глаза на взаимозависимость духа (mind) и мира, мы (полагал Гегель) можем понять и то, что философия способна возвести мост через кантовское различение феноменального и ноуменального, подобно тому как пребывание Христа на земле преодолело различение между Богом и человеком.
Идеалистическая метафизика казалась истинной и доказуемой некоторым лучшим умам девятнадцатого века. Так, Дж. Ройс писал книгу за книгой, доказывая, что Гегель был прав: простое умозрительное размышление (simple armchair reflection) об исходных предпосылках здравого смысла (т. е. тот вид философствования, который практиковал и рекомендовал Сократ) столь же неизбежно должно привести к принятию истины пантеизма, как размышление о геометрических фигурах приводит к теореме Пифагора. Однако Кьеркегор изящно сформулировал приговор, который литературная культура вынесла этой метафизике: если бы в конце своей книги Гегель написал: "Это был всего лишь мысленный эксперимент" - он был бы величайшим мыслителем из всех, когда-либо живших. А так - он всего лишь фигляр.
Я бы переформулировал суждение Кьеркегора следующим образом: если бы Гегель не считал, что он снабдил нас искупительной истиной, а вместо этого вообразил бы, что дал нам нечто лучшее - а именно, способ охватить единым видением все прежние плоды человеческого воображения, он был бы первым философом, осознавшим, что на рынке идей появился культурный продукт лучше, чем философия. Он был бы первым философом, сознательно заменившим философию литературой, подобно тому как Сократ и Платон были первыми, кто сознательно заменил религию философией. Но вместо этого Гегель утверждал, что он открыл Абсолютную Истину, и люди вроде Дж. Ройса восприняли это утверждение с такой серьезностью, которая ныне выглядит и трогательной, и смешной. Так что на долю Ницше (в его "Рождении трагедии") выпало сказать нам, что мы должны отвергнуть исходные предпосылки, общие и для Сократа, и для Гегеля. Как полагал Ницше, мысль о том, что наше самопознание есть познание Бога, была в свое время большим творческим достижением. Однако теперь полезность этой мысли себя исчерпала.
Во временном интервале между Гегелем и Ницше возникло второе из двух великих философских движений, упомянутых выше. Его линия преемственности восходит к Демокриту и Лукрецию, подобно тому как линия преемственности Гегеля восходит к Пармениду и Плотину. Это был попытка заменить и религию, и сократическое мышление естествознанием; попытка извлечь из эмпирического познания именно то, что, согласно Сократу, оно никогда не могло дать, - искупительную истину.
К середине девятнадцатого века стало ясно, что математика и опытные науки - это единственные области культуры, в которых можно надеяться достичь единодушного, рационального согласия, - единственные дисциплины, способные вырабатывать такие верования (beliefs которые не будут опровергнуты по ходу истории. Естествознание стало выглядеть единственным источником таких утверждений, которые были вероятными кандидатами на статус догадок (insight) о том, каков мир сам по себе (the way things are in themselves безотносительно к каким-либо извивам человеческой истории. Многим интеллектуалам единое естествознание (unified natural science) все еще кажется ответом на молитвы Сократа [10].
Подобный проект придания искупительного статуса эмпирической науке все еще привлекателен для двух типов нынешних интеллектуалов. Первый тип - это те философы, кто утверждает, что естественные науки способны достичь такой объективной истины, которая недостижима ни для одной другой сферы культуры. Подобные философы обычно утверждают также, что ученый-естественник - это примерный (парадигматический) обладатель таких интеллектуальных добродетелей, прежде всего - любви к истине, которых было бы тщетно искать в среде литературных критиков. Второй тип интеллектуалов, унаследовавших идеи позитивистов девятнадцатого века, - это ученые, которые претендуют на то, что последние достижения в их области имеют большое философское значение: например, что недавние результаты в эволюционной биологии или когнитивистике сообщают нам гораздо больше, чем просто новые сведения о своих предметах. Эти научные результаты якобы говорят нам нечто и том, как нам жить, какова человеческая природа и кто мы вообще такие. Они (эти результаты) дают нам если и не искупление (redemption то по крайней мере мудрость - т. е. не только знание о том, как производить более эффективные инструменты для осуществления наших желаний, но и мудрые советы относительно того, каковы должны быть сами наши желания.
Я рассмотрю эти два типа интеллектуалов по отдельности. Что касается стремления некоторых философов видеть в ученых-эмпириках образец (парадигму) интеллектуальных добродетелей, то проблема тут, на мой взгляд, заключается в том, что любовь к истине в случае астрофизика вряд ли отличается от любви к истине в случае классического филолога или историка, исследующего архивы. Все эти люди стараются сделать нечто правильным образом (to get something right). Но ведь то же стараются сделать и умелый плотник, и квалифицированный бухгалтер, и добросовестный зубной врач. Потребность сделать свое дело правильным образом - самая суть профессиональной идентичности этих людей; то, что делать их жизнь достойной. Нет причины приписывать вкладам ученых-теоретиков в эту область такое моральное или философское значение, какого якобы нет в работе ремесленника.
Джон Дьюи полагал, что больший престиж математического физика по сравнению с престижем квалифицированного механика - это прискорбное наследие платоновско-аристотелевского различения вечных истин, с одной стороны, и эмпирических истин - с другой, более высокой оценки общих размышлений на свободном досуге, чем конкретных практических усилий. Мысль Дьюи можно переформулировать следующим образом: более высокий престиж ученого-теоретика - это прискорбное наследие той сократовской идеи, что если в результате рационального обсуждения мы все согласимся считать нечто истинным, то это нечто будет чем-то большим, нежели просто фактом нашего согласия; т. е. что при идеальных условиях коммуникации межличностное (интерсубъективное) согласие - это признак соответствия истинной природе вещей.
Нынешние споры среди философов сознания и языка (philosophers of mind and language) по вопросу о том, толковать ли истину как соответствие реальности, и параллельные споры среди философов науки о тезисе Куна, что наука не есть асимптотическое приближение к реальной реальности, - это споры между теми философами, кто полагает, что эмпирическая наука осуществляет по крайней мере некоторые из надежд Платона, и теми, кто полагает, что всякие надежды подобного рода должны быть отброшены. По мнению первых, здравый смысл неоспоримо свидетельствует о том, что добавить кирпич в здание знания - это значит более точно увязать мышление и язык с тем, как мир устроен на самом деле (with the way things really are). Вторые (философские оппоненты первых) считают - вслед за Дьюи - подобный здравый смысл всего лишь реликтом прежней религиозной надежды, что искупление можно обрести посредством контакта с чем-то над-человеческим (non-human) и обладающим высшей силой. Оставить эту надежду, связующее звено между философией и религией, значит признать и способность ученых прибавлять кирпичики к зданию знания, и практическую пользу научных теорий для предсказания будущего, но при этом подчеркнуть, что и то, и другое иррелевантно для поисков искупления.
Вышеназванные споры между философами имеют мало общего с деятельностью того типа людей, которых я назвал "материалистическими метафизиками". Это ученые, которые полагают, что широкая публика должна интересоваться последними достижениями в области генетики, физиологии мозга, психологии детского возраста или квантовой механики. Подобные ученые с большим воодушевлением говорят о различиях между прежними научными теориями и теориями, только что созданными, но им обычно не удается объяснить, почему эти различия должны волновать нас. Нам пытаются внушать, хоть и не очень успешно, что новые теории каким-то образом - и впервые - обеспечивают непосредственный контакт с реальностью.
Подобная риторика всего лишь наводит метафизический глянец на и без того полезный научный продукт. Эта риторика пытается нас уверить, что мы не просто узнали нечто новое о том, как предсказывать события и контролировать нашу окружающую среду, но достигли и чего-то большего, чего-то, что имеет искупительное значение. Но все блестящие достижения современной науки исчерпали свою философскую значимость, когда стало ясно, что причинно-следственное описание событий в пространстве-времени не требует учета каких-либо нефизических сил, т. е. когда было показано, что нет никаких привидений (spooks).
Короче говоря, современная наука дала нам понять, что если нам нужна метафизика, то единственно возможной оказывается метафизика материалистическая. Но из самой науки как таковой вовсе не следует, что нам вообще нужна какая-либо метафизика. Потребность в метафизике сохранялась то тех пор, пока сохранялась надежда обрести искупительную истину. Но к тому времени, когда материализм восторжествовал над идеализмом, эта надежда увяла. Поэтому реакция большинства современных интеллектуалов на победные реляции о новых научных открытиях сводится к вялому вопросу: "Ну и что?". И это (вопреки Ч.П. Сноу) - не реакция претенциозных и невежественных литераторов, снисходительно поглядывающих на честных и трудолюбивых ученых-эмпириков. Это вполне осмысленный ответ человека, который хочет получит знание о целях, а получает лишь сведения о средствах.
Платон и Гегель пытались дать нам нечто более интересное, чем физика. И это были похвальные попытки найти некую искупительную дисциплину, которая заменила бы религию. А материалистическая метафизика - это всего лишь попытки физики прыгнуть выше своей головы. Современная наука - это прекрасный и творческий способ (инструмент) описания мира, блестяще справляющийся с той задачей, для которой он был создан, а именно: предсказывать и контролировать явления. Но этот инструмент не должен претендовать на обладание некой искупительной силой, на обладание которой претендовала его поверженная соперница - идеалистическая метафизика.
Мы, философы, которых обвиняют в том, что у нас нет достаточного уважения к объективной истине, - те, которых материалистические метафизики любят называть "постмодернистскими релятивистами" - мы думаем об объективности как об интерсубъективности. Поэтому мы вполне можем согласиться с тем, что ученые обретают объективную истину таким способом, каким литераторы ее никогда не добудут: просто потому, что ученые организованы в такие экспертные сообщества, в какие литературные интеллектуалы и не должны пытаться себя организовать. Вы можете организовать экспертное сообщество в том случае, когда вы согласны в том, что вы хотите получить, но не в том случае, когда вы пытаетесь понять, к какому образу жизни вам следует стремиться. Мы знаем, для каких целей предназначены научные теории. Но ни теперь и никогда в будущем мы не сможем сказать, для каких целей предназначены романы, стихи и пьесы. Потому что подобные книги непрестанно переопределяют наши цели.
Пока что я ничего не говорил об отношениях между литературной культурой и политикой. Но в заключение я хочу обратиться к этой теме. Потому что спор между теми, кто видит в литературной культуре благо, и теми, кто видит в ней зло, - это в основном спор о том, какая культура наилучшим образом будет способствовать созданию и сохранению того климата терпимости, который лучше всего процветает в демократических обществах.
У тех, кто полагает, что должное уважение к объективной истине (и тем самым - к науке) важно для поддержания в обществе климата терпимости и доброй воли, есть убедительный довод: свободное обсуждение (argument) существенно и для науки, и для демократии. И когда мы хотим сделать выбор между альтернативными научными теори

vadim-blohin

скажи, а откуда такое нашел? ссылку дай плиз

zuzaka

в локалке

valera62

осилила. Наблюдение в целом прикольное, но имхо явной хронологической трехзвенности нет.

Dr_Jones



но читается легко.


Lola

Интересный текст!

spiritmc

> Джон Дьюи полагал, что больший престиж математического физика
1> по сравнению с престижем квалифицированного механика -
1> это прискорбное наследие платоновско-аристотелевского различения
1> вечных истин, с одной стороны, и эмпирических истин - с другой,
1> более высокой оценки общих размышлений на свободном досуге,
1> чем конкретных практических усилий.
2> что если в результате рационального обсуждения
2> мы все согласимся считать нечто истинным, то это нечто будет чем-то большим,
2> нежели просто фактом нашего согласия;
3> что при идеальных условиях коммуникации межличностное (интерсубъективное) согласие -
3> это признак соответствия истинной природе вещей.
Не понимаю, каким образом вскрывается, что из 2 и 3 следует 1.
По мне, даже если и есть связь, то очень опосредованная.
> Нам пытаются внушать, хоть и не очень успешно,
> что новые теории каким-то образом - и впервые -
> обеспечивают непосредственный контакт с реальностью.
С этим отчасти согласен.
Наука, как и искуство, принадлежит народу и должно быть понятно ему.
> Эта риторика пытается нас уверить, что мы не просто
> узнали нечто новое о том, как предсказывать события [...],
> но достигли и чего-то большего, чего-то, что имеет искупительное значение.
Вот это не очень понимаю.
Ежу понятно, что эти метафизики неспособны объяснить
даже перехода от механики к термодинамике,
а ведь человек посложнее будет.
Не вижу уверений.
Упомянутые метафизики могут думать что угодно.
> Но все блестящие достижения современной науки исчерпали
> свою философскую значимость, когда стало ясно,
> что причинно-следственное описание событий в пространстве-времени
> не требует учета каких-либо нефизических сил
Только если единственным философским достижением науки считать принцип причинности, что отнюдь не так.
По крайней мере, можно поспорить.
> Но из самой науки как таковой вовсе не следует,
> что нам вообще нужна какая-либо метафизика.
Непонятное утверждение.
Что называется "наукой как таковой"?
Из "науки как таковой" вообще --- ничего не следует.
Если брать шире, то утверждение усиливается: нам не нужна никакая метафизика.
> Поэтому реакция большинства современных интеллектуалов
> на победные реляции о новых научных открытиях сводится
> к вялому вопросу: "Ну и что?".
Ну и что?
> Это вполне осмысленный ответ человека, который хочет получить
> знание о целях, а получает лишь сведения о средствах.
Цели уже давно известны, зачем постоянно переспрашивать?
Неизвестны лишь средства.
> Мы знаем, для каких целей предназначены научные теории.
"Теперь
не промахнёмся мимо.
Мы знаем, кого --- мети!"
> Но ни теперь и никогда в будущем мы не сможем сказать,
> для каких целей предназначены романы, стихи и пьесы.
> Потому что подобные книги непрестанно переопределяют наши цели.
?
Тогда непонятно, почему эти романы, стихи и пьесы настолько однообразны,
в большинстве своём, в содержании. Автор этого не замечает?
> несомненно, что в прошлом некоторые результаты эмпирических исследований
> могли изменять наши представления о себе.
А современных --- не могут?
Или автор просто не утруждал себя ознакомлением с ними.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

zuzaka

Отвечу пока только на последнюю претензию, поскольку остальные не столь необоснованы и требуют внимательного обдумывания.
> А современных --- не могут?
> Или автор просто не утруждал себя ознакомлением с ними.
Подготовка антологии “Лингвистический переворот” (1967г.) и написание предисловия к ней, где он попытался разобраться в значимости позитивистско-лингвистических новаций для переориентации современной мысли, явились поворотными вехами в его творчестве, метафилософская проблематика прочно выдвигается на первый план.
Написанная в аналитической манере, статья преследовала полемическую цель: показать уязвимость получивших к тому времени популярность антидуалистических стратегий объяснения сознания - бихеворизма, редуктивного материализма и др.

spiritmc

Год выхода исходной, обсуждаемой статьи у тебя есть?
Правописание имени автора на аглицком?
---
"А я обучался азбуке с вывесок,
листая страницы железа и жести."

zuzaka

Нет. Не в курсе. Вроде, он до сих пор пишет. Но начал еще тогда, в 50х.

spiritmc

> “Лингвистический переворот” (1967г.)
> попытался разобраться в значимости позитивистско-лингвистических новаций
Наука не заключается в позитивизме.
Я очень даже сомневаюсь, что вменяемый учёный будет пользоваться
каким-либо из неопозитивистских критериев.
> показать уязвимость получивших к тому времени популярность
> антидуалистических стратегий объяснения сознания -
> бихеворизма, редуктивного материализма и др.
Не пойму, каким образом это относится к поставленному вопросу:
>>> несомненно, что в прошлом некоторые результаты эмпирических исследований
>>> могли изменять наши представления о себе.
K> А современных --- не могут?
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

zuzaka

Ты тоже под позитивизмом подразумеваешь неопозитивизм?
Речь шла о новых на тот момент работах в области лингвистики. По краткому комментарию в биографии понять сложно, но скорее всего, речь о работах Хомского в середине 50х. В какой степени можно назвать ее позитивизмом - не знаю, пусть это будет на совести автора биографии.
> К> А современных --- не могут?
Видимо, современные открытия (в то десятилетие?) Рорти не счел достаточно общественносознательно важными. Надо еще учесть, что он не спец в технических науках. Я думаю, он, в основном, опирался на лингвистику и психологию. Хотя, смею заметить, лингвистика это очень важно для понимания целей жизни.

spiritmc

> Ты тоже под позитивизмом подразумеваешь неопозитивизм?
Очень сложно подразумевать другой позитивизм.
Что не так?
> К> А современных --- не могут?
> Видимо, современные открытия (в то десятилетие?) Рорти не счел
> достаточно общественносознательно важными.
Я не просто так спрашиваю год выхода статьи.
"Не счёл" немного отличается от "не могут," которое читается,
если подразумевать естественное противопоставление.
Если же не додумывать, то Рорти явно что-то замалчивает.
> Надо еще учесть, что он не спец в технических науках.
Мы не говорим о технических науках, мы ведь говорим
о влиянии достижений естественных наук на общественное сознание.
> Я думаю, он, в основном, опирался на лингвистику и психологию.
Допустим.
Но ведь он выносит суждения о квантовой механике, других
естественных науках, почему бы честно не написать об этом?
> Хотя, смею заметить, лингвистика это очень важно для понимания целей жизни.
Поясни.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

stm7929259

Так позитивизма много было - 1-й, 2-й, пост и нео

zuzaka

> Поясни.
По-моему, чтобы понять, куда идти, к чему стремиться и т.д. (или понять, что никуда идти не надо, или просто отринуть какой-то заведомо плохой путь) - хорошо бы понимать, как мы мыслим. Не то чтобы лингвистика дает ответ на этот вопрос, во всяком случае, она пытается работать в этом направлении.

spiritmc

Так ведь в этом направлении работает не одна лингвистика.
Интересно, к чему относится НОТ?
А ведь это чисто прикладная, техническая дисциплина.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

zuzaka

Пардон, а что это такое? Нормированная организация труда? Или ты имеешь в виду что-то типа триза?
> Так ведь в этом направлении работает не одна лингвистика.
Не одна. Еще психология. В тесной паре.

spiritmc

Научная организация труда.
И не только психология. Вопросами ИИ кто только не занимался.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

zuzaka

А какая связь между И и ИИ? И еще, какая связь между И и сознанием?

spiritmc

Ты привлёк изучение мышления как промежуточный шаг.
Изучением мышления занималось всё то, что ИИ.
Какова связь между мышлением и сознанием, пока неизвестно,
я об этом не задумывался.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

zuzaka

> Изучением мышления занималось всё то, что ИИ
Уточни. То, что я знаю об ИИ (алгоритмы отвечательных машин, нейронные сети не имеет отношение к мышлению.

natunchik

Всеобъемлющая и завершенная наука о природе, т. е. некая гармоничная совокупность научных теорий, которые никогда уже не будут нуждаться в пересмотре, - это, пожалуй, представимый идеал. Иначе говоря, можно себе представить, что естественнонаучное познание достигнет естественного предела. И если под словом "истина" подразумевается всего лишь некое единое описание причинно-следственных связей между событиями в пространстве-времени, то даже самый отъявленный постмодернист не станет сомневаться в существовании истины.
Вот эта цитата, а так же многие следущие мысли позволяют предположить, что аффтар ниасилил достижения естественных наук начала 20го века. И даже его упоминание "нарушения причинно-следственных связей в мире элементарных частиц" (whatever it may be) не свидетельствует об.
Теорема Гёделя О Неполноте!111одинодин
Самое забавное, что слова
Исходная предпосылка этой культуры может быть сформулирована так: хотя воображение ныне имеет пределы, обусловленные временем, эти пределы можно бесконечно раздвигать. Воображение постоянно пожирает свои собственные артефакты. Это вечно живое и вечно расширяющееся пламя.

(и другие дальше на ту же тему, и общая мысль про цели "Человека Литературной Эпохи") удивительным образом совпадают с современным взглядом(?) на эту самую Теорему о Неполноте: математика обречена на непрерывное развитие, и новые, постоянно появляющиеся проблемы неизбежно будут приводить к переформулировке объекта исследования.

spiritmc

R> Всеобъемлющая и завершенная наука о природе,
R> т. е. некая гармоничная совокупность научных теорий,
R> которые никогда уже не будут нуждаться в пересмотре, -
R> это, пожалуй, представимый идеал.
R> Иначе говоря, можно себе представить,
R> что естественнонаучное познание достигнет естественного предела.
Fj> Вот эта цитата, а так же многие следущие мысли позволяют предположить,
Fj> что аффтар ниасилил достижения естественных наук начала 20го века.
Причём здесь достижения естественных наук начала 20-го,
если прямо противоположные выводы следуют из опыта 19-го?
Fj> Теорема Гёделя О Неполноте!
А причём здесь теорема Гёделя, если разговор идёт о естественных науках?
Почему ты замалчиваешь первую теорему Гёделя?
Неудобный факт?
Fj> удивительным образом совпадают с современным взглядом(?)
Fj> на эту самую Теорему о Неполноте:
Fj> математика обречена на непрерывное развитие,
Математика обречена на непрерывное развитие и без теоремы о неполноте.
Fj> и новые, постоянно появляющиеся проблемы неизбежно
Fj> будут приводить к переформулировке объекта исследования.
А это вообще к математике не относится.
---
"Математик может говорить, что ему хочется,
но физик должен, хотя бы в какой-то мере, быть в здравом рассудке."

spiritmc

> То, что я знаю об ИИ (алгоритмы отвечательных машин, нейронные сети
> не имеет отношение к мышлению.
Почему?
Если оно моделирует мышление, зачем отрицать отношение?
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

Nefertyty

интересно, благодарю

zuzaka

аналогию приведу
Вот захотим мы понять, как люди рисуют. Вроде, все это умеют: кто ужасно, кто гениально, всяко. Но умеют.
Как мне кажется, можно сколько угодно исследовать фотоаппарат или фильтры фотошопа, но это нас ни капли не приблизит к пониманию того, как человек рисует.

spiritmc

Плохая аналогия.
В отличие от фотоаппарата, который суть средство получения изображений,
слепков с действительности, и средств преобразования готовых изображений,
в рамках развития ИИ было принято сравнение с человеком.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

vodnik2

можешь посмотреть Пенроуза "Новый ум короля" - там, во введении говорится о том, почему мышление в принципе нельзя смоделировать самым-самым навороченным алгоритмом
(хотя это всего лишь точка зрения ; имхо, довольно убедительная )

zuzaka

кем принято? Тебе не кажется, что прежде чем принимать сравнение чего бы то ни было с человеком, не мешало бы выяснить, а как же человек устроен? Насколько я знаю, ответ на этот вопрос (в отношении мышления) не дан даже в первом приближении.

spiritmc

> во введении говорится о том, почему мышление в принципе
> нельзя смоделировать самым-самым навороченным алгоритмом
Это наглая ложь.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

zuzaka

а ты не оправдывайся. Если КОНТРА считает, что это ложь, пусть аргументирует. Причем, я бы предпочел конструктивное доказательство. То есть пусть предъявит алгоритм.

spiritmc

Например, Тьюрингом.
> Тебе не кажется,
Нет, не кажется.
То, что ты излагаешь, это фундаменталистский подход.
Вроде того, чтобы изучить, надо разобрать по кирпичикам,
а затем попытатья всё это собрать.
Можно действовать более практично.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

vodnik2

имхо, у Пенроуза основной аргумент здесь: никакой компьютер не ответит (без мухлежа) на вопрос "как ты себя чувствуешь?"
А вот насколько рефлексия является неотъемлемой частью человеческого мышления - вот это, имхо, как раз самый спорный момент. (По мне - так является )
На а если КОНТРА начнет утверждать, что рефлексию можно алгоритмизировать, вот тогда с ним можно будет поспорить

zuzaka

> Например, Тьюрингом.
Ну ты ведь должен понимать, что его тест практически неприменим
> То, что ты излагаешь, это фундаменталистский подход.
> Вроде того, чтобы изучить, надо разобрать по кирпичикам,
> а затем попытатья всё это собрать.
> Можно действовать более практично.
то, что предлагаешь ты, это функционалистский подход.
засунуть робота в лабиринт, и если выберется - сказать, что мы смоделировали (и, что еще более наглая ложь, разобрались в) сознание мыши.

spiritmc

Ты думаешь, что человек никогда не мухлюет?
Или что мухлежом человека можно пренебречь?
> На а если КОНТРА начнет утверждать, что рефлексию можно алгоритмизировать
В зависимости от того, что ты подразумеваешь под словом "алгоритмизировать".
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

spiritmc

>> Например, Тьюрингом.
> Ну ты ведь должен понимать, что его тест практически неприменим
Почему?
Уже применяют, ты отстал от жизни.
>> То, что ты излагаешь, это фундаменталистский подход.
>> Вроде того, чтобы изучить, надо разобрать по кирпичикам,
>> а затем попытатья всё это собрать.
>> Можно действовать более практично.
> то, что предлагаешь ты, это функционалистский подход.
> засунуть робота в лабиринт, и если выберется - сказать,
> что мы смоделировали (и, что еще более наглая ложь,
> разобрались в) сознание мыши.
Описание неверное.
По крайней мере, этот подход непрерывно даёт практические результаты
и, кроме того, позволяет направлять теоретические исследования.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

vodnik2

В зависимости от того, что ты подразумеваешь под словом "алгоритмизировать".

"Алгоритм" я понимаю по Тьюрингу (и в тезис Черча я верю). Другими словами, "алгоритмизировать" - значит можно запрограммировать на компьютерах, принципиально работающих как современные, если снять ограничения на память и быстродействие.

zuzaka

Я не отстал от жизни. Его не применяют. Последнее время отличается от непоследнего не тем, что вместо отрезков теста стали применять тест, а тем, что раньше машины не могли пройти отрезок, а теперь могут. Тест как был неприменимым, так и остался. Поскольку он предполагает слишком много времени для испытания.
Эт раз. Два, он все равно лажовый. Даже если я не смогу отличить машину от человека, я никогда не поверю, что во мне работает тупой алгоритм. В то, что мой механизм похож на механизм других людей, я поверить смогу, а вот в то, что он похож на известную мне программу - нет.
> Описание неверное.
Это описание теста Тьюринга.
> По крайней мере, этот подход непрерывно даёт практические результаты
> и, кроме того, позволяет направлять теоретические исследования.
Приведи ссылка на практические результаты _в_отношении_человеческого_мышления_ и теоретические исследования _человеческого_мышления_, где бы применялся подход ИИ.

spiritmc

> Тест как был неприменимым, так и остался.
> Поскольку он предполагает слишком много времени для испытания.
Время --- дело поправимое.
На применимость оно мало влияет.
> Даже если я не смогу отличить машину от человека,
> я никогда не поверю, что во мне работает тупой алгоритм.
Эйнштейн, кажется, так и не успел поверить в то, что я кидаю кости.
> В то, что мой механизм похож на механизм других людей,
> я поверить смогу, а вот в то, что он похож на известную мне программу - нет.
Мы изучаем мышление или человека как целое?
>> Описание неверное.
> Это описание теста Тьюринга.
Если это --- описание теста Тьюринга, то ты приравнял себя к стене.
>> По крайней мере, этот подход непрерывно даёт практические результаты
>> и, кроме того, позволяет направлять теоретические исследования.
> теоретические исследования _человеческого_мышления_,
Ты понимаешь разницу между словами "практически" и "теоретически"?
Практически это применяется для обмана вышестоящего начальства,
пытающегося определять присутствие человека на рабочем месте по IRC или ICQ.
---
...Я работаю антинаучным аферистом...

natunchik

можешь посмотреть Пенроуза "Новый ум короля" - там, во введении говорится о том, почему мышление в принципе нельзя смоделировать самым-самым навороченным алгоритмом
(хотя это всего лишь точка зрения ; имхо, довольно убедительная )
Пенроуз интересно пишет, его полезно читать для общего развития, но вообще как на авторитета я бы на него ссылаться не стал.
Видишь ли, он вообще абсолютно и полностью никак не понимает "парадокс Китайской Комнаты". Ну вот как-то устроены у него так мозги, что он его не понимает, пишет всякую полную фигню, выводит из этой полной фигни какие-то противоречия и делает из них какие-то выводы. Но НЕ ПОНИМАЕТ. А ведь это одна из центральная вещей в дискуссии про возможность ИИ.
Кстате, всем фонатам ИИ - почитайте вот это: http://www.sf.mksat.net/esli/rubr/books/es0202st.htm
Оставить комментарий
Имя или ник:
Комментарий: